![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
bratpack1980sЯнварь 1982 года, Лос-Анджелес.
Яростная зимняя гроза с проливным дождём бушует над улицами перед Zoetrope Studios, личной киноимперией Френсиса Форда Копполы. Надо мной сверкают молнии и гремит гром, я сижу в моей «Мазде», припаркованной прямо у ворот. В руках у меня пятистраничная сцена, которую я буду читать. Я уже выучил её; любой бы выучил. Я включаю радио. Мне надо расслабиться – с каждым этапом прослушиваний напряжение всё возрастало. Я пытаюсь, но музыки не слышу. Я не слышу даже дождя. Я смотрю на страницы, смотрю раз, другой, снова и снова. Каждый раз я делаю новые ошибки, забывая реплики, которые помнил лишь час назад. Я смотрю в зеркало заднего вида и не вижу отражения. Через пять минут я буду читать перед Френсисом Фордом Копполой, и я начинаю задыхаться.
Охранник у ворот студии отправляет меня к пятому павильону и даёт мне карту. «Поезжай прямо по проезду Марлона Брандо до авеню Бадда Шульберга, павильон прямо рядом со столовой». Я не понимаю, почему буду читать в павильоне, а не в офисе. Я ищу место, где можно припарковаться, и снова прокручиваю сцену в голове. Мои нервы грозят сорвать всю мою подготовку. Я стараюсь заглушить внутренние голоса, которые твердят мне, что до сих пор я проходил отбор лишь благодаря слепому везению, но они становятся всё громче. Я паркую машину и бегу под дождём к пятому павильону.
Я не верю своим глазам. Под навесом у входа собралось не меньше двадцати пяти других актёров. Среди них много известных; некоторые с головы до ног одеты как «гризеры». Большинство курят и все выглядят старше меня. Это всё равно что тюремный двор по версии гильдии киноактёров – выпендрёж, понты и устрашение. Я ищу дружеское лицо – и вижу Эмилио Эстевеса, на голове у которого накручен почти нелепый кок.
«Чувак! Какого хрена тут происходит?» - спрашиваю я. Читка перед режиссёром должна быть тихой встречей один на один. Здесь же словно проходит открытое прослушивание с участием всех известных молодых актёров во вселенной. Эмилио, всегда мудрый не по годам, улыбается и качает головой: «Эй, это Френсис».
Дверь открывается. Еще одна группа актёров выходит из павильона. Все они выглядят подавленными, разочарованными. Только у одного широкая, зубастая, словно у волка, улыбка. Он шепчет Эмилио и мне: «Френсис отправил их по домам, а мне велел остаться». Эмилио «даёт пять» своему приятелю, молодому актёру из Нью-Джерси, который живёт в доме Шинов, пока идут пробы в Лос-Анджелесе. «Охренеть, Френсис просто нереальный! Взял и отправил их! Так и сказал перед всеми!» Я завожу разговор с этим парнем. Он открытый, дружелюбный, весёлый, но при этом отличается холодной, почти как у робота, сосредоточенностью и собранностью, какой я еще никогда не видел. Его зовут Том Круз. Для всех нас это будет выживанием сильнейших. Нам нужно будет обезоружить, затмить и сокрушить наших соперников в борьбе за эти роли, за шанс, который даётся раз в жизни. Но почему бы при этом не попытаться остаться друзьями?
«Какую роль ты читаешь?» - спрашиваю я Тома.
«Господи, до сегодняшнего дня я был Содапоп, но Френсис всех заставляет меняться ролями, вызывает то одних, то других, и все смотрят друг на друга. Я сейчас читал Дэррела».
«Но тебе возраста не хватает, чтобы играть Дэррела», - говорит Эмилио с лёгкой паникой.
«Я тоже так думал. И я к этой роли не готовился», - отвечает Том.
Мы стоим втроём, прячась от дождя под навесом, и пытаемся высчитать, как разные возрастные сочетания, которые пробует Коппола, повлияют на наши шансы. Если Дэррела, самого старшего персонажа в фильме, будет играть Том Круз, то мне крышка.
«Ладно, следующая группа!» - говорят нам и впускают нас в темноту пятого павильона. И я впервые слышу громкие звуки итальянской оперы…
Роб, Том и Эмилио, скорее всего, уже после съёмок. Остались друзьями, естественно - летом 2014 года Том Круз даже вывесил этот снимок в своём твиттере.
Наши стулья расставлены вдоль стен павильона. Но нас всё равно слишком много, так что некоторые сидят на полу. Единственное пятно света – освещённая площадка в центре помещения, на вид точно такого размера, как боксёрский ринг. На ней расставлены стол и четыре стула. За её краем, в тени, я впервые вижу Френсиса. На голове у него берет, а в руках видеокамера новейшей модели, на которую он всё снимает.
Френсис подходит к краю освещённого пространства и смотрит на нас. Никаких общих слов, никаких представлений, он сразу переходит к делу. «Здравствуйте. Я подумал, что нам всем надо собраться вместе сегодня, устроить что-то вроде просмотра», - говорит он будничным тоном, как будто проходить пробы на глазах тридцати твоих конкурентов – это самая нормальная вещь на свете.
«Кого-то из вас мы попросим сыграть не те роли, к которым вы готовились, кого-то нет. В общем, это просто возможность исследовать материал», - говорит он негромко.
Исследовать материал? Он это серьёзно? Я смотрю на Тома Круза. Всё, что он сегодня будет «исследовать», это как разгромить меня наголову и отобрать у меня роль. И что до меня – я готов к тому же! Если для Копполы это абстрактное артистическое упражнение, то для каждого из нас, молодых актёров, столпившихся в темноте, этот день может определить, вернёмся ли мы к нашим повседневным тревогам и заботам, или наша жизнь изменится навсегда.
Френсис даёт знак троим актёрам выйти на освещённую площадку. «Скажите перед камерой, как вас зовут и какую роль вы читаете», - говорит он. Я тихонько спрашиваю сидящего рядом со мной актёра, как долго это продолжается. «Я здесь уже пять часов», - отвечает он. Выбранные актёры встают перед камерой Sony, смахивающей на какой-то прибор из научно-фантастического фильма.
«Здравствуйте, я Деннис Куэйд, я буду играть Дэррела».
«Здравствуйте, я Скотт Байо, я Содапоп».
«Я Томми Хауэлл, я играю Понибоя».
Они занимают места вокруг импровизированного «кухонного стола». Френсис включает оперу. Они начинают сцену. Они хороши. Куэйд читает по памяти, он серьёзный парень, его нелегко будет одолеть. Том Хауэлл, о котором я никогда не слышал, кажется совсем ребёнком и играет так сдержанно, как будто даже и не старается. Но при этом он выглядит достоверно, в его исполнении нет ничего неестественного. Байо сейчас большая звезда телесериала «Счастливые дни» [Happy Days], так что, если Копполе нужны звёзды, у него есть шанс. И он был потрясающим в фильме Алана Паркера «Багси Мэлоун» с Джоди Фостер.
Как и все остальные, я смотрю, оцениваю, ищу то, что может помочь мне, когда меня наконец вызовут. Я перебираю свои возможности. Буду ли я играть по памяти, как Куэйд? Если да, Френсис может подумать, что я слишком заучил роль, что это окончательный вариант исполнения, не оставляющий простора для развития (или режиссёрских правок). Но чтение роли наизусть это еще и признак смелости, мастерства и самоотдачи. Должен ли я быть эмоциональным и по-настоящему раскрутить конфликт, описываемый в этой сцене? Или играть скупо, не раскрывая все карты? Когда это делают великие актёры (как Аль Пачино в роли Майкла Корлеоне), это завораживает; когда это делают не столь талантливые актёры, это скучно. Я наблюдаю за Томми Хауэллом – очевидно, что он основной претендент на роль Понибоя, - и он всё время остаётся «на первой передаче», нигде не пережимая. Я обдумываю и мою главную проблему, ту, которая стоит перед любым актёром любого уровня. В конце моей большой сцены я должен расплакаться. Как не переборщить? И за этим не имеющим ответа вопросом кроется другой, от которого у любого актёра замирает сердце – что если я не смогу заплакать в нужный момент?
И этого оказывается достаточно. В эту наносекунду сомнения я чувствую, как кровь приливает к моей голове и в груди что-то сжимается. Не знаю, смогу ли я заплакать, играя сцену, но я совершенно точно могу расплакаться прямо сейчас. На освещённой площадке актёры играют блестяще, на все сто. Когда они заканчивают, их сменяет другая группа, а за ней еще и еще. Никто не сдувается. Никто не лажает. Такого еще никогда не бывало, чтобы можно было сидеть и смотреть на своих соперников, и для такого подхода есть хорошая причина: напряжение из-за этого становится почти невыносимым.
Я нервничаю всё больше с каждой минутой. Проходит час. Один за другим на сцену выходят лучшие; парень, который играл в фильме «Гольф-клуб» [Майкл О’Киф], светловолосый мальчишка из фильма «На золотом озере» [Дуг МакКеон]. Юный актёр с большими зубами и кудрявой головой читает Понибоя; все шушукаются о том, что он снимался в супер-секретном фильме Стивена Спилберга, который называется «Инопланетянин» и должен скоро выйти. [Роберт МакНотон, скорее всего.] Я смотрю на Томми Хауэлла, чтобы увидеть его реакцию на игру этого парня. Томми сидит с каменным лицом, холодный, как лёд.*
«Сколько лет этому пацану?» - спрашиваю я Эмилио.
«Томми Хауэллу? Пятнадцать».
У входа возникает какое-то движение. Гроза закончилась, вышло солнце, и вместе с его слепящими лучами в павильоне появляется человек, одетый как бездомный. У него длинные грязные волосы, трёхдневная щетина и поношенные, в пятнах, кожаные штаны в духе Безумного Макса. И он на роликовых коньках. Коппола идёт к нему навстречу, и они уединяются в углу.
Другие актёры перешёптываются, глядя на него.
«Это Микки Рурк!» - говорит один из них.
«Кто?» - спрашиваю я. Я никогда о нём не слышал, но его, похоже, боготворят, словно он дитя любви Лоуренса Оливье и Иисуса Христа.
«Он новый Джеймс Дин», - говорит кто-то. Вокруг все согласно кивают.
«Серьёзно? – говорю я, глядя на него. – В «Бунтаре без причины» он уж точно выглядел куда лучше».
Мы тихонько хихикаем; оказавшись вместе в этих необыкновенных напряжённых обстоятельствах, мы понемногу начинаем сближаться.
Время подбирается к четырём часам дня, я жду и наблюдаю уже несколько часов. Френсис, кажется, начинает уставать: актёры больше не сменяются стремительно, словно хоккеисты, перестраивающиеся на лету, теперь он читает имена по бумажке. «Роб Лоу. Есть здесь Роб Лоу?» - спрашивает он и прищуривается, вглядываясь в темноту. Адреналин взрывается в моей груди. «Да. Здравствуйте, я здесь». «Ты играешь Содапопа», говорит он, не глядя на меня.
Я выхожу в яркое пятно света. Я моргаю, стараясь сосредоточиться. Я слишком долго просидел в темноте и теперь дезориентирован. Я не вижу ни Френсиса, ни камеру, ни других актёров, смотрящих на меня, но я их чувствую – сразу за границей света, слившихся в единое окружающее меня живое присутствие. Моё сердце бешено колотится, в голове как будто кто-то бежит вверх по лестнице. Что-то не так. Я соображаю, в чём дело – я забыл дышать. Я стараюсь выдохнуть медленно, чтобы никто не заметил. Я должен скрыть мой дискомфорт и нервозность любой ценой. Другие актёры собираются вокруг меня. Том Хауэлл играет Понибоя, а парень по имени Джон Лафлин из фильма «Офицер и джентльмен» играет нашего старшего брата, Дэррела.
«Ребята, не торопитесь, начинайте, когда будете готовы», - говорит Френсис. Первую реплику в сцене произношу я, так что мне решать, когда мы начнём. Я смотрю в глаза другим актёрам. Мы не знакомы, мы даже не обменялись приветствиями. Теперь мы должны стать братьями Кёртисами, в одно мгновение воссоздать взаимопонимание, отношения, воспоминания персонажей, накопленные ими за всю их жизнь. У меня в руке страницы сценария, я держу их с тех пор, как сидел в своей «Мазде» под дождём. Но я оставляю их на полу. Я буду читать по памяти – и будь что будет. Я знаю эту сцену назубок. Я не позволю страху овладеть мной, не сейчас, не сегодня. Я произношу короткую молитву: «Работай просто, честно, на всю катушку». Я начинаю сцену.
Я никогда не был согласен с расхожим мнением, что «актёры прекрасно умеют лгать». Если бы люди лучше понимали процесс актёрской игры и цели хорошего актёра, то говорили бы «актёры ужасно плохо умеют лгать», потому что только плохие актёры лгут в своей работе. Хорошие же ненавидят притворство и избегают искусственных эмоций любой ценой. В любом сценарии и без того достаточно лжи (разве кому-то из актёров случалось управлять космическим кораблём? Или убивать кого-нибудь?). Что от нас требуется, для чего актёров и берут на эту работу – это чтобы привнести реальность в вымысел.
Я ничего не знаю о том, что значит быть сиротой. В 1950-х годах меня еще и на свете не было. Я никогда не бывал в Тулсе, штат Оклахома, и никогда не встречал «гризеров». Но у меня есть братья, которых я люблю. Я знаю, что такое тосковать по отцу, который больше не живёт с нами. Мне случалось иметь дело с хулиганами и чувствовать себя чужаком, и когда я вспоминаю мою старую компанию друзей, оставшуюся в Дейтоне, моя личная правда вооружает меня теми эмоциями, которые необходимы, чтобы сыграть Содапопа Кёртиса.
«Я ненавижу, когда вы ругаетесь», - говорю я, начиная свою финальную речь. «Меня это просто разрывает изнутри». Я смотрю на Томми Хауэлла. Мы с ним не знакомы с рождения, но я вижу, что в глазах у него слёзы. Это всё, что мне нужно, этот крошечный знак человеческого участия, сочувствия от пятнадцатилетнего незнакомца. Это даёт мне толчок. Напряжение, нервы, высокие ставки, желание понравиться, получить одобрение, быть выбранным – всё это сливается в одну волну, которую я не смог бы остановить даже если бы захотел. Эмоции взрываются. В конце сцены Хауэлл, Лафлин и я собираемся вместе под ярким светом, они обнимают меня, и я плачу.
Братья Кёртисы - окончательный вариант.
* Спокойствие Томми Хауэлла, вероятно, объясняется тем, что он тоже снимался в "Инопланетянине".
Перевод: АК
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Яростная зимняя гроза с проливным дождём бушует над улицами перед Zoetrope Studios, личной киноимперией Френсиса Форда Копполы. Надо мной сверкают молнии и гремит гром, я сижу в моей «Мазде», припаркованной прямо у ворот. В руках у меня пятистраничная сцена, которую я буду читать. Я уже выучил её; любой бы выучил. Я включаю радио. Мне надо расслабиться – с каждым этапом прослушиваний напряжение всё возрастало. Я пытаюсь, но музыки не слышу. Я не слышу даже дождя. Я смотрю на страницы, смотрю раз, другой, снова и снова. Каждый раз я делаю новые ошибки, забывая реплики, которые помнил лишь час назад. Я смотрю в зеркало заднего вида и не вижу отражения. Через пять минут я буду читать перед Френсисом Фордом Копполой, и я начинаю задыхаться.
Охранник у ворот студии отправляет меня к пятому павильону и даёт мне карту. «Поезжай прямо по проезду Марлона Брандо до авеню Бадда Шульберга, павильон прямо рядом со столовой». Я не понимаю, почему буду читать в павильоне, а не в офисе. Я ищу место, где можно припарковаться, и снова прокручиваю сцену в голове. Мои нервы грозят сорвать всю мою подготовку. Я стараюсь заглушить внутренние голоса, которые твердят мне, что до сих пор я проходил отбор лишь благодаря слепому везению, но они становятся всё громче. Я паркую машину и бегу под дождём к пятому павильону.
Я не верю своим глазам. Под навесом у входа собралось не меньше двадцати пяти других актёров. Среди них много известных; некоторые с головы до ног одеты как «гризеры». Большинство курят и все выглядят старше меня. Это всё равно что тюремный двор по версии гильдии киноактёров – выпендрёж, понты и устрашение. Я ищу дружеское лицо – и вижу Эмилио Эстевеса, на голове у которого накручен почти нелепый кок.
«Чувак! Какого хрена тут происходит?» - спрашиваю я. Читка перед режиссёром должна быть тихой встречей один на один. Здесь же словно проходит открытое прослушивание с участием всех известных молодых актёров во вселенной. Эмилио, всегда мудрый не по годам, улыбается и качает головой: «Эй, это Френсис».
Дверь открывается. Еще одна группа актёров выходит из павильона. Все они выглядят подавленными, разочарованными. Только у одного широкая, зубастая, словно у волка, улыбка. Он шепчет Эмилио и мне: «Френсис отправил их по домам, а мне велел остаться». Эмилио «даёт пять» своему приятелю, молодому актёру из Нью-Джерси, который живёт в доме Шинов, пока идут пробы в Лос-Анджелесе. «Охренеть, Френсис просто нереальный! Взял и отправил их! Так и сказал перед всеми!» Я завожу разговор с этим парнем. Он открытый, дружелюбный, весёлый, но при этом отличается холодной, почти как у робота, сосредоточенностью и собранностью, какой я еще никогда не видел. Его зовут Том Круз. Для всех нас это будет выживанием сильнейших. Нам нужно будет обезоружить, затмить и сокрушить наших соперников в борьбе за эти роли, за шанс, который даётся раз в жизни. Но почему бы при этом не попытаться остаться друзьями?
«Какую роль ты читаешь?» - спрашиваю я Тома.
«Господи, до сегодняшнего дня я был Содапоп, но Френсис всех заставляет меняться ролями, вызывает то одних, то других, и все смотрят друг на друга. Я сейчас читал Дэррела».
«Но тебе возраста не хватает, чтобы играть Дэррела», - говорит Эмилио с лёгкой паникой.
«Я тоже так думал. И я к этой роли не готовился», - отвечает Том.
Мы стоим втроём, прячась от дождя под навесом, и пытаемся высчитать, как разные возрастные сочетания, которые пробует Коппола, повлияют на наши шансы. Если Дэррела, самого старшего персонажа в фильме, будет играть Том Круз, то мне крышка.
«Ладно, следующая группа!» - говорят нам и впускают нас в темноту пятого павильона. И я впервые слышу громкие звуки итальянской оперы…
Наши стулья расставлены вдоль стен павильона. Но нас всё равно слишком много, так что некоторые сидят на полу. Единственное пятно света – освещённая площадка в центре помещения, на вид точно такого размера, как боксёрский ринг. На ней расставлены стол и четыре стула. За её краем, в тени, я впервые вижу Френсиса. На голове у него берет, а в руках видеокамера новейшей модели, на которую он всё снимает.
Френсис подходит к краю освещённого пространства и смотрит на нас. Никаких общих слов, никаких представлений, он сразу переходит к делу. «Здравствуйте. Я подумал, что нам всем надо собраться вместе сегодня, устроить что-то вроде просмотра», - говорит он будничным тоном, как будто проходить пробы на глазах тридцати твоих конкурентов – это самая нормальная вещь на свете.
«Кого-то из вас мы попросим сыграть не те роли, к которым вы готовились, кого-то нет. В общем, это просто возможность исследовать материал», - говорит он негромко.
Исследовать материал? Он это серьёзно? Я смотрю на Тома Круза. Всё, что он сегодня будет «исследовать», это как разгромить меня наголову и отобрать у меня роль. И что до меня – я готов к тому же! Если для Копполы это абстрактное артистическое упражнение, то для каждого из нас, молодых актёров, столпившихся в темноте, этот день может определить, вернёмся ли мы к нашим повседневным тревогам и заботам, или наша жизнь изменится навсегда.
Френсис даёт знак троим актёрам выйти на освещённую площадку. «Скажите перед камерой, как вас зовут и какую роль вы читаете», - говорит он. Я тихонько спрашиваю сидящего рядом со мной актёра, как долго это продолжается. «Я здесь уже пять часов», - отвечает он. Выбранные актёры встают перед камерой Sony, смахивающей на какой-то прибор из научно-фантастического фильма.
«Здравствуйте, я Деннис Куэйд, я буду играть Дэррела».
«Здравствуйте, я Скотт Байо, я Содапоп».
«Я Томми Хауэлл, я играю Понибоя».
Они занимают места вокруг импровизированного «кухонного стола». Френсис включает оперу. Они начинают сцену. Они хороши. Куэйд читает по памяти, он серьёзный парень, его нелегко будет одолеть. Том Хауэлл, о котором я никогда не слышал, кажется совсем ребёнком и играет так сдержанно, как будто даже и не старается. Но при этом он выглядит достоверно, в его исполнении нет ничего неестественного. Байо сейчас большая звезда телесериала «Счастливые дни» [Happy Days], так что, если Копполе нужны звёзды, у него есть шанс. И он был потрясающим в фильме Алана Паркера «Багси Мэлоун» с Джоди Фостер.
Как и все остальные, я смотрю, оцениваю, ищу то, что может помочь мне, когда меня наконец вызовут. Я перебираю свои возможности. Буду ли я играть по памяти, как Куэйд? Если да, Френсис может подумать, что я слишком заучил роль, что это окончательный вариант исполнения, не оставляющий простора для развития (или режиссёрских правок). Но чтение роли наизусть это еще и признак смелости, мастерства и самоотдачи. Должен ли я быть эмоциональным и по-настоящему раскрутить конфликт, описываемый в этой сцене? Или играть скупо, не раскрывая все карты? Когда это делают великие актёры (как Аль Пачино в роли Майкла Корлеоне), это завораживает; когда это делают не столь талантливые актёры, это скучно. Я наблюдаю за Томми Хауэллом – очевидно, что он основной претендент на роль Понибоя, - и он всё время остаётся «на первой передаче», нигде не пережимая. Я обдумываю и мою главную проблему, ту, которая стоит перед любым актёром любого уровня. В конце моей большой сцены я должен расплакаться. Как не переборщить? И за этим не имеющим ответа вопросом кроется другой, от которого у любого актёра замирает сердце – что если я не смогу заплакать в нужный момент?
И этого оказывается достаточно. В эту наносекунду сомнения я чувствую, как кровь приливает к моей голове и в груди что-то сжимается. Не знаю, смогу ли я заплакать, играя сцену, но я совершенно точно могу расплакаться прямо сейчас. На освещённой площадке актёры играют блестяще, на все сто. Когда они заканчивают, их сменяет другая группа, а за ней еще и еще. Никто не сдувается. Никто не лажает. Такого еще никогда не бывало, чтобы можно было сидеть и смотреть на своих соперников, и для такого подхода есть хорошая причина: напряжение из-за этого становится почти невыносимым.
Я нервничаю всё больше с каждой минутой. Проходит час. Один за другим на сцену выходят лучшие; парень, который играл в фильме «Гольф-клуб» [Майкл О’Киф], светловолосый мальчишка из фильма «На золотом озере» [Дуг МакКеон]. Юный актёр с большими зубами и кудрявой головой читает Понибоя; все шушукаются о том, что он снимался в супер-секретном фильме Стивена Спилберга, который называется «Инопланетянин» и должен скоро выйти. [Роберт МакНотон, скорее всего.] Я смотрю на Томми Хауэлла, чтобы увидеть его реакцию на игру этого парня. Томми сидит с каменным лицом, холодный, как лёд.*
«Сколько лет этому пацану?» - спрашиваю я Эмилио.
«Томми Хауэллу? Пятнадцать».
У входа возникает какое-то движение. Гроза закончилась, вышло солнце, и вместе с его слепящими лучами в павильоне появляется человек, одетый как бездомный. У него длинные грязные волосы, трёхдневная щетина и поношенные, в пятнах, кожаные штаны в духе Безумного Макса. И он на роликовых коньках. Коппола идёт к нему навстречу, и они уединяются в углу.
Другие актёры перешёптываются, глядя на него.
«Это Микки Рурк!» - говорит один из них.
«Кто?» - спрашиваю я. Я никогда о нём не слышал, но его, похоже, боготворят, словно он дитя любви Лоуренса Оливье и Иисуса Христа.
«Он новый Джеймс Дин», - говорит кто-то. Вокруг все согласно кивают.
«Серьёзно? – говорю я, глядя на него. – В «Бунтаре без причины» он уж точно выглядел куда лучше».
Мы тихонько хихикаем; оказавшись вместе в этих необыкновенных напряжённых обстоятельствах, мы понемногу начинаем сближаться.
Время подбирается к четырём часам дня, я жду и наблюдаю уже несколько часов. Френсис, кажется, начинает уставать: актёры больше не сменяются стремительно, словно хоккеисты, перестраивающиеся на лету, теперь он читает имена по бумажке. «Роб Лоу. Есть здесь Роб Лоу?» - спрашивает он и прищуривается, вглядываясь в темноту. Адреналин взрывается в моей груди. «Да. Здравствуйте, я здесь». «Ты играешь Содапопа», говорит он, не глядя на меня.
Я выхожу в яркое пятно света. Я моргаю, стараясь сосредоточиться. Я слишком долго просидел в темноте и теперь дезориентирован. Я не вижу ни Френсиса, ни камеру, ни других актёров, смотрящих на меня, но я их чувствую – сразу за границей света, слившихся в единое окружающее меня живое присутствие. Моё сердце бешено колотится, в голове как будто кто-то бежит вверх по лестнице. Что-то не так. Я соображаю, в чём дело – я забыл дышать. Я стараюсь выдохнуть медленно, чтобы никто не заметил. Я должен скрыть мой дискомфорт и нервозность любой ценой. Другие актёры собираются вокруг меня. Том Хауэлл играет Понибоя, а парень по имени Джон Лафлин из фильма «Офицер и джентльмен» играет нашего старшего брата, Дэррела.
«Ребята, не торопитесь, начинайте, когда будете готовы», - говорит Френсис. Первую реплику в сцене произношу я, так что мне решать, когда мы начнём. Я смотрю в глаза другим актёрам. Мы не знакомы, мы даже не обменялись приветствиями. Теперь мы должны стать братьями Кёртисами, в одно мгновение воссоздать взаимопонимание, отношения, воспоминания персонажей, накопленные ими за всю их жизнь. У меня в руке страницы сценария, я держу их с тех пор, как сидел в своей «Мазде» под дождём. Но я оставляю их на полу. Я буду читать по памяти – и будь что будет. Я знаю эту сцену назубок. Я не позволю страху овладеть мной, не сейчас, не сегодня. Я произношу короткую молитву: «Работай просто, честно, на всю катушку». Я начинаю сцену.
Я никогда не был согласен с расхожим мнением, что «актёры прекрасно умеют лгать». Если бы люди лучше понимали процесс актёрской игры и цели хорошего актёра, то говорили бы «актёры ужасно плохо умеют лгать», потому что только плохие актёры лгут в своей работе. Хорошие же ненавидят притворство и избегают искусственных эмоций любой ценой. В любом сценарии и без того достаточно лжи (разве кому-то из актёров случалось управлять космическим кораблём? Или убивать кого-нибудь?). Что от нас требуется, для чего актёров и берут на эту работу – это чтобы привнести реальность в вымысел.
Я ничего не знаю о том, что значит быть сиротой. В 1950-х годах меня еще и на свете не было. Я никогда не бывал в Тулсе, штат Оклахома, и никогда не встречал «гризеров». Но у меня есть братья, которых я люблю. Я знаю, что такое тосковать по отцу, который больше не живёт с нами. Мне случалось иметь дело с хулиганами и чувствовать себя чужаком, и когда я вспоминаю мою старую компанию друзей, оставшуюся в Дейтоне, моя личная правда вооружает меня теми эмоциями, которые необходимы, чтобы сыграть Содапопа Кёртиса.
«Я ненавижу, когда вы ругаетесь», - говорю я, начиная свою финальную речь. «Меня это просто разрывает изнутри». Я смотрю на Томми Хауэлла. Мы с ним не знакомы с рождения, но я вижу, что в глазах у него слёзы. Это всё, что мне нужно, этот крошечный знак человеческого участия, сочувствия от пятнадцатилетнего незнакомца. Это даёт мне толчок. Напряжение, нервы, высокие ставки, желание понравиться, получить одобрение, быть выбранным – всё это сливается в одну волну, которую я не смог бы остановить даже если бы захотел. Эмоции взрываются. В конце сцены Хауэлл, Лафлин и я собираемся вместе под ярким светом, они обнимают меня, и я плачу.
* Спокойствие Томми Хауэлла, вероятно, объясняется тем, что он тоже снимался в "Инопланетянине".
Перевод: АК
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...