![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
bratpack1980sВесна 1982, Тулса
Репутация Копполы как новатора вполне заслужена. На съёмках «Изгоев» он часто наблюдает за происходящим по монитору, завернувшись в одеяло, а иногда устраивается на расстоянии нескольких кварталов, в своём специально оборудованном трейлере, прозванном «Серебряной рыбкой». Со времён зарождения кинематографа режиссёры лично присутствовали на площадке, иногда прямо перед тобой, рядом с камерой, наблюдая за процессом. Но не Френсис. Он первопроходец по части использования видеосвязи и мониторов на съёмках, и в некоторые дни мы редко видим его на площадке, когда работают камеры. В те времена это было удивительно. В наши дни это обычное дело – все режиссёры прячутся за мониторами, никто не смотрит на твоё исполнение «живьём».
Сегодня ночью, стоя под холодным не по сезону весенним ливнем, я тоже отчасти хотел бы иметь возможность попивать эспрессо в моей собственной «Серебряной рыбке». Но в основном я просто пытаюсь согреться у огромного костра, который сложен на пустыре, где мы будем снимать сцену большой драки. Как всегда бывает при хорошей организации съёмок, художественное решение имеет также и практический смысл – костёр присутствует в кадре только для того, чтобы актёры не разбежались с площадки греться в своих маленьких трейлерах, припаркованных поодаль.
То же происходит и с яростным проливным дождём, под которым стоим все мы, «гризеры». Другие режиссёры переждали бы плохую погоду, прежде чем снимать такой продолжительный – на три-четыре съёмочных дня – и важный фрагмент фильма. Но Френсис не только не ждёт, но и использует то, что даёт ему природа, для большего драматического эффекта. Он просит знаменитого оператора Стива Бёрума (с которым я снова встречусь на съёмках «Огней святого Эльма») подсветить дождь как можно более зрелищным и впечатляющим образом.
Как обычно, со мной рядом Томми Хауэлл и остальные «гризеры». Мы, в общем, не против мокнуть под одуряюще холодным дождём, потому что знаем, как здорово это будет выглядеть на экране. Чего никто из нас не осознаёт – что если в следующую съёмочную ночь дождя не будет, его будут имитировать с помощью пожарных шлангов, поливая нас водой, которая будет еще холоднее.
Дождь идёт только до нашего обеденного перерыва в первую ночь, а потом прекращается. Появляются пожарные шланги, и от ледяной воды у тебя мгновенно возникает головная боль.
Мы с Рейдом Ронделлом репетируем нашу постановочную драку. Суэйзи делает какие-то балетные упражнения для разогрева, на вид очень сложные. Круз трогает свой передний зуб, который он потом удалит у местного дантиста, для пущей достоверности последствий драки. Мэтт Диллон под навесом включает любимую кассету Томми Хауэлла – «Stand and Deliver» Адама Анта, «Tainted Love» дуэта Soft Cell и «Only a Lad» группы Oingo Boingo. По сей день, когда я слышу эти песни, я чувствую себя промокшим, продрогшим и заведённым до предела.
В последнюю ночь мы снимаем мою часть драки. Мы с Рейдом машем кулаками, и получается у нас очень даже неплохо. Я особенно доволен тем, как изображаю полученный от него удар в лицо. Тогда я еще не знал, что играть выразительно лучше тогда, когда ты сам кого-то бьёшь, а не тогда, когда бьют тебя. В итоге, если смотреть сцену драки сегодня, можно сразу заметить две вещи: что дождь идёт из ниоткуда и что Содапопу, в общем-то, здорово навешали. Что ж, живи и учись.
Съёмки продолжаются неделя за неделей, и я окончательно вхожу в колею. Все актёры крепко сдружились (представьте ваших новых друзей во время первого семестра в колледже), и мы приходим на площадку посмотреть друг на друга даже когда сами в сцене не заняты. Каждую ночь мы играем в замысловатые алкогольные игры (я бесспорный чемпион по «крышечкам») и обмениваемся сведениями о местных девчонках (Томми Хауэлл бесспорный король по охвату местного населения). Мы с ним живём в смежных номерах и никогда не закрываем дверь между ними, что говорит о том, как мы стали близки. По сценарию Понибоя и Соду связывают не просто братские узы, но и глубокое взаимопонимание. После недель нервного напряжения, веселья, тяжёлой работы и бессонных ночей эти отношения становятся реальными.
Сегодня вечером из комнаты Хауэлла музыка гремит так, что я не могу уснуть.
«Выключай нафиг, нам завтра вставать в семь утра!» - ору я.
«Не-а! Я к этой сцене готовлюсь по методу!* Я там как бы не сплю всю ночь, так что я и не буду спать всю ночь», - отвечает мне этот пятнадцатилетний Марлон Брандо.
«Ага, удачи», - говорю я, затыкаю уши и наконец засыпаю.
В семь утра звенит мой будильник, и я заглядываю в комнату Томми.
«Я не сплю! И вообще не спал. Готов к работе», - говорит он.
«Мне нужен кофе», - зеваю я, и мы собираемся на площадку.
Мы снимаем сцену после драки – глубокая ночь, мы не спим, зализывая наши раны. Сцена длинная и сложная, на неё уходит целый съёмочный день. Наконец, около пяти вечера, мы переходим к моим крупным планам. (Когда ты часть большого актёрского ансамбля, твои крупные планы очень важны. Хорошие актёры великолепны не только во время крупных планов, но также, что едва ли не важнее, за кадром, пока снимают других.) Как и перед каждым дублем «Изгоев», Френсис врубает «I Want You, I Need You, I Love You».
«Начали, Роб!» - звучит его голос из больших динамиков (он сегодня в «Серебряной рыбке»).
Я начинаю сцену. Где-то в середине Понибой подаёт реплику, на которую я отвечаю. Её нет.
Ничего себе, какую драматическую паузу держит Томми, думаю я, дожидаясь его реплики. Камера продолжает работать. Я стою к Томми спиной. Я не хочу оборачиваться, чтобы посмотреть на него, но догадываюсь, что происходит. Я смотрю на Суэйзи, который уставился на Хауэлла. И тут я это слышу. Тихий храп. Томми буквально отключился, заснул посреди моего крупного плана! Вот вам и метод.
Большая эмоциональная сцена между Содапопом и его братьями помогла мне получить эту роль. Теперь, в один из последних дней съёмок, приходит время сыграть её по-настоящему.
Как бывает с каждым фильмом, под конец все на нервах. Актёры размышляют о том, чего им удалось (или не удалось) добиться в своей работе, режиссёр рвётся снять как можно больше, пока время не истекло, съёмочная группа измотана и валится с ног. Но я чувствую себя неплохо. Я видел, как другие актёры выходили на первый план и играли блестяще – теперь моя очередь. Я играл эту сцену под огромным напряжением в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Я знаю, какие для неё нужны эмоции и знаю, как их раскрыть.
Мы снимаем в парке по соседству, невероятно красиво освещённом Френсисом и Стивом Бёрумом. Вокруг площадки расставлено огромное количество оборудования. Френсис хочет, чтобы ночь была ветреной, и ветродуй с лопастями не меньше, чем у самолётного винта, стоит наготове. Я смеюсь и перешучиваюсь со Суэйзи и Хауэллом, сдерживая до поры те чувства, что уже наполняют меня.
Техник запускает гигантский ветродуй и направляет его на ряд высоких вязов. Их ветки гнутся под мощным потоком воздуха, и вместе с удивительным, призрачным светом это создаёт ощущение приближающейся грозы.
«Начали, Роб!» - кричит Френсис. Включаются пять камер, снимающих нас в разных ракурсах, разными планами. Съёмочная группа – человек пятьдесят или около того – в тишине смотрит, как я вбегаю в парк, а за мной мои братья. Возле сетки, ограждающей бейсбольную площадку, они сбивают меня с ног, и мы оказываемся в пятне света, где будем играть нашу сцену. После этого очень длинного дубля я вытираю глаза, вполне довольный собой. Френсис отправляет нас к исходной точке, и всё повторяется снова. После еще восьми или девяти дублей я начинаю чувствовать эмоциональную усталость, но я знаю, что отдал всего себя на сто процентов. Я рад, что у нас пять камер, которые могут запечатлеть каждый момент.
«Эй, друг, отличная работа», - говорит Суэйзи, заключая меня в долгие, крепкие объятия.
«Спасибо», - отвечаю я, ткнув его кулаком в бицепс.
Из темноты неторопливой походкой выходит Френсис.
«Ну что, как ты?» - спрашивает он, кладя свою большую лапу мне на плечо.
«Хорошо. Да, хорошо. А вы?»
«Я думаю, пора снимать твой крупный план», - говорит он воодушевлённо.
Я чувствую, как мои ноги подкашиваются, а пульс взлетает до небес.
«А… разве ни одна камера не снимала крупно?» - спрашиваю я, стараясь не паниковать.
«О, нет, они все снимали дальний общий план. А теперь мы приблизимся, чтобы передать настоящие эмоции», - говорит он и уходит выстраивать кадр.
Я остаюсь один и понимаю, что у меня серьёзные неприятности. Дубль за дублем я изливал моё сердце, я выплакал все слёзы к этому моменту. Во мне ничего не осталось, и я в ужасе. Я потратил все мои эмоции на общие планы, где, вероятно, даже не видно моего лица. Я чувствую себя идиотом.
Я не решаюсь никому сказать. Я начинаю ходить туда-сюда, пытаясь завестись снова, восполнить мои запасы. На то, чтобы переставить камеры, нужно время – может быть, я успею собраться.
Скоро камеры готовы. Теперь уже я не бегу через парк и меня не сбивают с ног, я падаю на землю сам. Объектив в полуметре от моего лица. Это плохой знак, что я, начиная мой искренний монолог, думаю только о том, что уже полсотни раз произносил эти слова перед камерой, но по-настоящему важным их звучание будет только сейчас. Я пытаюсь заставить себя втянуться в сцену, но не могу; я думаю только об одном, ни о чём больше: я ни за что не смогу повторить то, что делал на крупных планах. И это оказывается правдой. Там, где раньше я плакал, теперь нет ничего, ни слёз, ни реальных эмоций. И я делаю то, что делают все актёры, когда у них не остаётся подлинных чувств – я начинаю играть.
Я чувствую, как все вокруг меня напрягаются. Очевидно, что у меня ничего не выходит. Дубль заканчивается.
«Давай еще раз», - говорит Френсис.
«Я ненавижу, когда вы ругаетесь», - говорю я моим братьям (пожалуйста, Господи, пусть у меня получится, пусть я смогу заплакать снова, это важнее всего на свете). Хауэлл и Суэйзи готовы помочь мне, но у меня просто нет сил. На самом деле, я зажат даже больше, чем во время предыдущего дубля.
«Ладно, давайте устроим десятиминутный перерыв», - предлагает Френсис. Съёмочная группа разбредается, кто курить, кто пить кофе.
«Эй, иди-ка сюда», - говорит Томми Хауэлл. «На пару слов».
Мы отходим с площадки в тень, чтобы поговорить наедине.
«Что происходит?» - спрашивает он.
«Я… я… Я не могу… Я…»
«Что за хрень, чувак. Ты должен. Ты можешь! Это же самое главное, вот сейчас! Ты, я и Суэйзи!»
Я смотрю себе под ноги, пока меня воспитывает пятнадцатилетний.
«Я не знаю, что делать. Я не знал, что надо сохранить силы для крупного плана. Мне никто не сказал», - говорю я, запинаясь.
Томми берёт меня за лицо, крепко.
«Посмотри на меня», - говорит он, глаза его светятся. «Я люблю тебя. Ты мой брат. Мы поможем тебе приготовиться».
И затем наступает такой полный любви, щедрости и мудрости момент, какого у меня больше не было ни с одним актёром. Томми начинает рассказ – негромкую, завораживающую историю нашей жизни вместе, как осиротевших братьев. Он говорит мне о нашей матери, какой красивой она была, и о её светлых волосах, и о том дне, когда она прозвала меня «Содапоп» [«газировка, шипучка»], потому что я всегда был очень весёлым. Он просит меня вспомнить нашего папу, и как нам его не хватает – его силы, его смеха, - и напоминает мне, как он подарил нам пони на Рождество. Заканчивая свой рассказ, он притягивает меня к себе и шепчет: «Во всём мире больше нет такого, как ты, Содапоп Кёртис. Ты мой брат, и я очень сильно тебя люблю. Ты всё, что у нас осталось».
«Идёмте, ребята», - окликает нас Френсис. «У нас остаётся всего минут двадцать до рассвета».
«Не обращай внимания», - твёрдо говорит Хауэлл. «Теперь ты готов. Иди и сделай это на все сто, как ты можешь».
Мы возвращаемся на площадку. Теперь я полон – полон необходимых мне эмоций, полон любви и бесконечной благодарности моему невероятному другу. Его сопереживанию и поддержке не будет равных за все годы моей профессиональной карьеры.
Френсис даёт команду оператору. Я начинаю сцену. В этот раз слёзы льются сами. Когда всё заканчивается, я обнимаю моих братьев, а на горизонте появляется первый луч солнца.
Сделанное для фильма семейное фото Кёртисов пару лет назад опубликовал Роб Лоу в твиттере.
* Метод Станиславского-Страсберга, разумеется (т.е., разработанный Ли Страсбергом на основе системы Станиславского), долгое время считавшийся знаком высшего актёрского мастерства и толкавший начинающих киношных мальчиков на многие странные поступки. В наши дни, кажется, уже почти никем не используется, по соображениям психического самосохранения в основном.
Перевод: АК
Репутация Копполы как новатора вполне заслужена. На съёмках «Изгоев» он часто наблюдает за происходящим по монитору, завернувшись в одеяло, а иногда устраивается на расстоянии нескольких кварталов, в своём специально оборудованном трейлере, прозванном «Серебряной рыбкой». Со времён зарождения кинематографа режиссёры лично присутствовали на площадке, иногда прямо перед тобой, рядом с камерой, наблюдая за процессом. Но не Френсис. Он первопроходец по части использования видеосвязи и мониторов на съёмках, и в некоторые дни мы редко видим его на площадке, когда работают камеры. В те времена это было удивительно. В наши дни это обычное дело – все режиссёры прячутся за мониторами, никто не смотрит на твоё исполнение «живьём».
Сегодня ночью, стоя под холодным не по сезону весенним ливнем, я тоже отчасти хотел бы иметь возможность попивать эспрессо в моей собственной «Серебряной рыбке». Но в основном я просто пытаюсь согреться у огромного костра, который сложен на пустыре, где мы будем снимать сцену большой драки. Как всегда бывает при хорошей организации съёмок, художественное решение имеет также и практический смысл – костёр присутствует в кадре только для того, чтобы актёры не разбежались с площадки греться в своих маленьких трейлерах, припаркованных поодаль.
То же происходит и с яростным проливным дождём, под которым стоим все мы, «гризеры». Другие режиссёры переждали бы плохую погоду, прежде чем снимать такой продолжительный – на три-четыре съёмочных дня – и важный фрагмент фильма. Но Френсис не только не ждёт, но и использует то, что даёт ему природа, для большего драматического эффекта. Он просит знаменитого оператора Стива Бёрума (с которым я снова встречусь на съёмках «Огней святого Эльма») подсветить дождь как можно более зрелищным и впечатляющим образом.
Как обычно, со мной рядом Томми Хауэлл и остальные «гризеры». Мы, в общем, не против мокнуть под одуряюще холодным дождём, потому что знаем, как здорово это будет выглядеть на экране. Чего никто из нас не осознаёт – что если в следующую съёмочную ночь дождя не будет, его будут имитировать с помощью пожарных шлангов, поливая нас водой, которая будет еще холоднее.
Дождь идёт только до нашего обеденного перерыва в первую ночь, а потом прекращается. Появляются пожарные шланги, и от ледяной воды у тебя мгновенно возникает головная боль.
Мы с Рейдом Ронделлом репетируем нашу постановочную драку. Суэйзи делает какие-то балетные упражнения для разогрева, на вид очень сложные. Круз трогает свой передний зуб, который он потом удалит у местного дантиста, для пущей достоверности последствий драки. Мэтт Диллон под навесом включает любимую кассету Томми Хауэлла – «Stand and Deliver» Адама Анта, «Tainted Love» дуэта Soft Cell и «Only a Lad» группы Oingo Boingo. По сей день, когда я слышу эти песни, я чувствую себя промокшим, продрогшим и заведённым до предела.
В последнюю ночь мы снимаем мою часть драки. Мы с Рейдом машем кулаками, и получается у нас очень даже неплохо. Я особенно доволен тем, как изображаю полученный от него удар в лицо. Тогда я еще не знал, что играть выразительно лучше тогда, когда ты сам кого-то бьёшь, а не тогда, когда бьют тебя. В итоге, если смотреть сцену драки сегодня, можно сразу заметить две вещи: что дождь идёт из ниоткуда и что Содапопу, в общем-то, здорово навешали. Что ж, живи и учись.
Съёмки продолжаются неделя за неделей, и я окончательно вхожу в колею. Все актёры крепко сдружились (представьте ваших новых друзей во время первого семестра в колледже), и мы приходим на площадку посмотреть друг на друга даже когда сами в сцене не заняты. Каждую ночь мы играем в замысловатые алкогольные игры (я бесспорный чемпион по «крышечкам») и обмениваемся сведениями о местных девчонках (Томми Хауэлл бесспорный король по охвату местного населения). Мы с ним живём в смежных номерах и никогда не закрываем дверь между ними, что говорит о том, как мы стали близки. По сценарию Понибоя и Соду связывают не просто братские узы, но и глубокое взаимопонимание. После недель нервного напряжения, веселья, тяжёлой работы и бессонных ночей эти отношения становятся реальными.
Сегодня вечером из комнаты Хауэлла музыка гремит так, что я не могу уснуть.
«Выключай нафиг, нам завтра вставать в семь утра!» - ору я.
«Не-а! Я к этой сцене готовлюсь по методу!* Я там как бы не сплю всю ночь, так что я и не буду спать всю ночь», - отвечает мне этот пятнадцатилетний Марлон Брандо.
«Ага, удачи», - говорю я, затыкаю уши и наконец засыпаю.
В семь утра звенит мой будильник, и я заглядываю в комнату Томми.
«Я не сплю! И вообще не спал. Готов к работе», - говорит он.
«Мне нужен кофе», - зеваю я, и мы собираемся на площадку.
Мы снимаем сцену после драки – глубокая ночь, мы не спим, зализывая наши раны. Сцена длинная и сложная, на неё уходит целый съёмочный день. Наконец, около пяти вечера, мы переходим к моим крупным планам. (Когда ты часть большого актёрского ансамбля, твои крупные планы очень важны. Хорошие актёры великолепны не только во время крупных планов, но также, что едва ли не важнее, за кадром, пока снимают других.) Как и перед каждым дублем «Изгоев», Френсис врубает «I Want You, I Need You, I Love You».
«Начали, Роб!» - звучит его голос из больших динамиков (он сегодня в «Серебряной рыбке»).
Я начинаю сцену. Где-то в середине Понибой подаёт реплику, на которую я отвечаю. Её нет.
Ничего себе, какую драматическую паузу держит Томми, думаю я, дожидаясь его реплики. Камера продолжает работать. Я стою к Томми спиной. Я не хочу оборачиваться, чтобы посмотреть на него, но догадываюсь, что происходит. Я смотрю на Суэйзи, который уставился на Хауэлла. И тут я это слышу. Тихий храп. Томми буквально отключился, заснул посреди моего крупного плана! Вот вам и метод.
Большая эмоциональная сцена между Содапопом и его братьями помогла мне получить эту роль. Теперь, в один из последних дней съёмок, приходит время сыграть её по-настоящему.
Как бывает с каждым фильмом, под конец все на нервах. Актёры размышляют о том, чего им удалось (или не удалось) добиться в своей работе, режиссёр рвётся снять как можно больше, пока время не истекло, съёмочная группа измотана и валится с ног. Но я чувствую себя неплохо. Я видел, как другие актёры выходили на первый план и играли блестяще – теперь моя очередь. Я играл эту сцену под огромным напряжением в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Я знаю, какие для неё нужны эмоции и знаю, как их раскрыть.
Мы снимаем в парке по соседству, невероятно красиво освещённом Френсисом и Стивом Бёрумом. Вокруг площадки расставлено огромное количество оборудования. Френсис хочет, чтобы ночь была ветреной, и ветродуй с лопастями не меньше, чем у самолётного винта, стоит наготове. Я смеюсь и перешучиваюсь со Суэйзи и Хауэллом, сдерживая до поры те чувства, что уже наполняют меня.
Техник запускает гигантский ветродуй и направляет его на ряд высоких вязов. Их ветки гнутся под мощным потоком воздуха, и вместе с удивительным, призрачным светом это создаёт ощущение приближающейся грозы.
«Начали, Роб!» - кричит Френсис. Включаются пять камер, снимающих нас в разных ракурсах, разными планами. Съёмочная группа – человек пятьдесят или около того – в тишине смотрит, как я вбегаю в парк, а за мной мои братья. Возле сетки, ограждающей бейсбольную площадку, они сбивают меня с ног, и мы оказываемся в пятне света, где будем играть нашу сцену. После этого очень длинного дубля я вытираю глаза, вполне довольный собой. Френсис отправляет нас к исходной точке, и всё повторяется снова. После еще восьми или девяти дублей я начинаю чувствовать эмоциональную усталость, но я знаю, что отдал всего себя на сто процентов. Я рад, что у нас пять камер, которые могут запечатлеть каждый момент.
«Эй, друг, отличная работа», - говорит Суэйзи, заключая меня в долгие, крепкие объятия.
«Спасибо», - отвечаю я, ткнув его кулаком в бицепс.
Из темноты неторопливой походкой выходит Френсис.
«Ну что, как ты?» - спрашивает он, кладя свою большую лапу мне на плечо.
«Хорошо. Да, хорошо. А вы?»
«Я думаю, пора снимать твой крупный план», - говорит он воодушевлённо.
Я чувствую, как мои ноги подкашиваются, а пульс взлетает до небес.
«А… разве ни одна камера не снимала крупно?» - спрашиваю я, стараясь не паниковать.
«О, нет, они все снимали дальний общий план. А теперь мы приблизимся, чтобы передать настоящие эмоции», - говорит он и уходит выстраивать кадр.
Я остаюсь один и понимаю, что у меня серьёзные неприятности. Дубль за дублем я изливал моё сердце, я выплакал все слёзы к этому моменту. Во мне ничего не осталось, и я в ужасе. Я потратил все мои эмоции на общие планы, где, вероятно, даже не видно моего лица. Я чувствую себя идиотом.
Я не решаюсь никому сказать. Я начинаю ходить туда-сюда, пытаясь завестись снова, восполнить мои запасы. На то, чтобы переставить камеры, нужно время – может быть, я успею собраться.
Скоро камеры готовы. Теперь уже я не бегу через парк и меня не сбивают с ног, я падаю на землю сам. Объектив в полуметре от моего лица. Это плохой знак, что я, начиная мой искренний монолог, думаю только о том, что уже полсотни раз произносил эти слова перед камерой, но по-настоящему важным их звучание будет только сейчас. Я пытаюсь заставить себя втянуться в сцену, но не могу; я думаю только об одном, ни о чём больше: я ни за что не смогу повторить то, что делал на крупных планах. И это оказывается правдой. Там, где раньше я плакал, теперь нет ничего, ни слёз, ни реальных эмоций. И я делаю то, что делают все актёры, когда у них не остаётся подлинных чувств – я начинаю играть.
Я чувствую, как все вокруг меня напрягаются. Очевидно, что у меня ничего не выходит. Дубль заканчивается.
«Давай еще раз», - говорит Френсис.
«Я ненавижу, когда вы ругаетесь», - говорю я моим братьям (пожалуйста, Господи, пусть у меня получится, пусть я смогу заплакать снова, это важнее всего на свете). Хауэлл и Суэйзи готовы помочь мне, но у меня просто нет сил. На самом деле, я зажат даже больше, чем во время предыдущего дубля.
«Ладно, давайте устроим десятиминутный перерыв», - предлагает Френсис. Съёмочная группа разбредается, кто курить, кто пить кофе.
«Эй, иди-ка сюда», - говорит Томми Хауэлл. «На пару слов».
Мы отходим с площадки в тень, чтобы поговорить наедине.
«Что происходит?» - спрашивает он.
«Я… я… Я не могу… Я…»
«Что за хрень, чувак. Ты должен. Ты можешь! Это же самое главное, вот сейчас! Ты, я и Суэйзи!»
Я смотрю себе под ноги, пока меня воспитывает пятнадцатилетний.
«Я не знаю, что делать. Я не знал, что надо сохранить силы для крупного плана. Мне никто не сказал», - говорю я, запинаясь.
Томми берёт меня за лицо, крепко.
«Посмотри на меня», - говорит он, глаза его светятся. «Я люблю тебя. Ты мой брат. Мы поможем тебе приготовиться».
И затем наступает такой полный любви, щедрости и мудрости момент, какого у меня больше не было ни с одним актёром. Томми начинает рассказ – негромкую, завораживающую историю нашей жизни вместе, как осиротевших братьев. Он говорит мне о нашей матери, какой красивой она была, и о её светлых волосах, и о том дне, когда она прозвала меня «Содапоп» [«газировка, шипучка»], потому что я всегда был очень весёлым. Он просит меня вспомнить нашего папу, и как нам его не хватает – его силы, его смеха, - и напоминает мне, как он подарил нам пони на Рождество. Заканчивая свой рассказ, он притягивает меня к себе и шепчет: «Во всём мире больше нет такого, как ты, Содапоп Кёртис. Ты мой брат, и я очень сильно тебя люблю. Ты всё, что у нас осталось».
«Идёмте, ребята», - окликает нас Френсис. «У нас остаётся всего минут двадцать до рассвета».
«Не обращай внимания», - твёрдо говорит Хауэлл. «Теперь ты готов. Иди и сделай это на все сто, как ты можешь».
Мы возвращаемся на площадку. Теперь я полон – полон необходимых мне эмоций, полон любви и бесконечной благодарности моему невероятному другу. Его сопереживанию и поддержке не будет равных за все годы моей профессиональной карьеры.
Френсис даёт команду оператору. Я начинаю сцену. В этот раз слёзы льются сами. Когда всё заканчивается, я обнимаю моих братьев, а на горизонте появляется первый луч солнца.
* Метод Станиславского-Страсберга, разумеется (т.е., разработанный Ли Страсбергом на основе системы Станиславского), долгое время считавшийся знаком высшего актёрского мастерства и толкавший начинающих киношных мальчиков на многие странные поступки. В наши дни, кажется, уже почти никем не используется, по соображениям психического самосохранения в основном.
Перевод: АК