Кёртис Армстронг, "Месть ботаника"

[bratpack1980s]

Кёртис Армстронг впервые сыграл в кино только в 28 лет - куда позже, чем его товарищи по съёмкам, - однако в кадре он легко сходил за школьника или студента и к тому же обладал незаурядным комическим талантом, так что успел в 80-х годах сыграть несколько ярких ролей второго плана в культовых молодёжных фильмах, после чего перешёл на телевидение ("Детективное агентство Лунный свет", "Юристы Бостона", "Сверхъестественное", и т.д.).

В 2017 году он написал автобиографию под названием "Месть ботаника" (в честь фильма "Revenge of the nerds" 1985 года), где рассказал о проектах, в которых он снимался, и людях, с которыми ему довелось работать. Мы начнём с главы о его дебюте в кино - роли Майлза Далби в "Рискованном бизнесе".

«Рискованный бизнес». Чикаго, 1982

Я ходил на кинопробы и до «Рискованного бизнеса», но обычно всё происходило довольно скучно и предсказуемо: приходишь на пробы, проходишь пробы, получаешь отказ. Запомнились мне всего один-два случая.

Один из них – когда я читал главную роль в фильме «Леди-ястреб» перед режиссёром Ричардом Доннером. Я вошёл в небольшой кабинет, где он сидел с таким видом, как будто у него не было ни единого друга на всём белом свете. Аура уныния и опустошённости окутывала его, словно ядовитое облако. Без всякого вступления я начал читать свой отрывок, который был довольно длинным – я решил, что надо успеть прочесть побольше, пока он не остановит меня и не вышибет себе мозги из пистолета в мужском туалете.

К моему удивлению, этого не случилось. Я довольно скоро заметил, что он как будто прислушивается. По-видимому, что-то в моём исполнении привлекло его внимание. Он сел прямо. Его глаза пристально уставились на меня. Когда я закончил, он сказал: «Ты выучил».

- Я – что? - спросил я.
- Ты выучил. Реплики. Ты их выучил наизусть. Никто этого не делает.
- Ну, - сказал я немного неловко, - это вроде как моя работа.
- Ты поразишься, - сказал Доннер, - сколь немногие актёры это понимают. И мне понравился твой подход к персонажу. Это было просто великолепно. Очень хорошо. Спасибо!

Я вышел оттуда как в тумане. Никто до сих пор не был так щедр на похвалы после моих проб. Можно считать, думалось мне, что эта роль уже в кармане.

Она и была – но у Мэттью Бродерика. И мне больше ни разу не довелось пробоваться для Ричарда Доннера.

Но хорошие, плохие или никакие, пробы обычно проходили очень быстро. Апелляции в этом бизнесе принимаются редко; после того, как ты покажешь себя, вердикт выносится скоро и безжалостно. С «Рискованным бизнесом» вышло совсем иначе.

Всё началось вполне обычно. Я получил мои реплики, включая сцену «какого хрена». Эта философия выглядела несколько легковесно и банально, но я решил, что произносить этот монолог должен так, как будто мой персонаж, Майлз Далби, искренне в неё верит. Собственно (хотя всегда есть исключения), верить в то, что ты произносишь – это, как правило, очень неплохой подход к делу. Но в данном случае это было не единственное, что помогло мне получить роль.

Официального решения пришлось ждать несколько месяцев. За это время мне предложили летнюю работу в репертуарном театре во время Шекспировского фестиваля в Нью-Джерси, включая роли в обеих частях «Генриха IV». Летом в Нью-Йорке найти работу было непросто, и Шекспировский фестиваль был в те времена для молодых актёров одной из возможностей неплохо заработать. Он начинался в мае и длился до сентября. Но мог ли я согласиться, когда у меня не за горами была хорошая роль в кино? Играть которую, между прочим, мне всё равно не хотелось! Потому что я был театральным актёром, понимаете, и пусть даже в кино мне заплатят гораздо, гораздо больше, что ж, это ведь всего лишь ради наживы, не так ли, и если это войдёт в привычку, ты вообще перестанешь быть артистом и превратишься в жалкого паяца, который гонится за богатством с его порочным влиянием. И это путь к худшему унижению и предательству самого себя. Выбор был очевиден: я отказался от Шекспировского фестиваля и рискнул пойти работать в кино, чем открыл для себя дверь в совершенно другое будущее.

Для меня это было мучительное решение, и пока тянулись недели в ожидании, я проклинал себя за него. Как оказалось, отсрочка была вызвана трудностями с поиском актёров на главные роли – Джоэла Гудсена и красивой молодой проститутки, которая входит в его жизнь. Пол Брикман, автор сценария и режиссёр, имел очень ясное и определённое представление о том, каким должен быть его фильм, и выбор актёров на эти две роли был принципиально важным. К тому времени он перебрал уже всех перспективных молодых актёров. Брайан Бэкер [тихоня Марк в фильме «Беспечные времена в Риджмонт Хай»] и Меган Маллалли были фаворитами поначалу, как и Том Хэнкс и Линда Хэмилтон, среди прочих, однако идеальное сочетание оставалось недостижимым.





Пока длилось бесконечное ожидание, наша кастинг-директор Нэнси Клоппер исправно и добросовестно держала моего агента в курсе дел, заверяя, что роль по-прежнему за мной. Такое прилежное внимание к простому актёру второго плана я сейчас отношу на счёт её юности и неопытности. Большинство кастинг-директоров к тому времени уже махнули бы рукой.

Спустя несколько недель Пол [Брикман] и продюсеры прилетели в Нью-Йорк, чтобы определиться с остальным актёрским составом. Я читал перед ними и один, и с двумя моими будущими партнёрами по съёмкам, Бронсоном Пинчотом и Рафаэлем Сбарджем, и с Брайаном Бэкером. Шли недели. Страдая в неведении, я мучил себя, перечитывая сценарий и работая над сценами, которые мне, возможно, так и не придётся сыграть.

Я не был экспертом в оценке качества сценариев; я им так и не стал. Через несколько лет я отказался от проб у Квентина Тарантино, потому что сценарий «Бешеных псов» показался мне отвратительным. Но сценарий «Рискованного бизнеса» глубоко отозвался во мне. В 2015 году я спросил Пола Брикмана, каким был его замысел тогда, более тридцати лет назад, в 1982.

«Главной целью этого фильма, еще до сюжета, до появления темы – сюжет, на самом деле, сложился в последнюю очередь – был его стиль. Я хотел создать что-то в таком стиле, в котором до сих пор еще ничего не делали. Я хотел такого сочетания элементов, какого определённо еще никогда не было в подростковом кино. Мне нужен был очень стильный, романтический фильм, где была бы и сексуальность, и мрачные темы, и юмор. Как это соединить? Это была непростая задача. Я хотел снять такой фильм, на который мне захотелось бы повести девушку в старших классах. Дело шло в некотором роде задом наперёд, потому что проще сначала придумать сюжет. А я обдумывал темы – саму идею капитализма, то, какой это миф, как его романтизировали, и что это на самом деле неправда, и как это сказывается на людях. Некоторые люди страшно страдают от этого. А потом я добавил туда персонаж, который теряет голову из-за страха за своё будущее».

История создания этого фильма начиналась довольно обычно. Пол написал сценарий в рамках контракта на два фильма с Warner Bros. Одним из них была чёрная комедия «Сделка века» [Deal of the Century, 1983], которую снял режиссёр Уильям Фридкин (Брикман категорически открещивается от этого фильма). Второй фильм Брикман по контракту должен был и написать, и сам поставить – и это был «Рискованный бизнес». Но неожиданный успех другой подростковой комедии заставил студию передумать.

«Warner завернули фильм, - рассказал мне Пол. - Они получили сценарий, но фильм делать не хотели. Они считали, что он недостаточно смешной. Они хотели, чтобы он был больше похож на «Порки» [Porky’s, 1981]. Мы с Джоном Эвнетом начали предлагать его другим студиям. Мы думали – что может быть сложного? Это свежий материал, и производство фильма обойдётся недорого. Но нам везде отказывали. Мы не могли снять этот фильм. Но потом им заинтересовался Геффен, и фильм вернулся к Warner, потому что у них был контракт на него. И они стали снимать «Рискованный бизнес», хоть и не хотели с ним связываться».

Наконец Пол нашёл своих звёзд, которые оправдали все хлопоты с лихвой: Том Круз и Ребекка Де Морнэй стали его Джоэлом и Ланой. Мне сообщили эту новость, и я отправился в Чикаго сниматься в моём первом фильме. К тому моменту трепета это уже почти не вызывало.

Мне недавно попался клочок бумаги с нацарапанной на нём информацией, которую я услышал от моего агента по телефону в тот день, когда мне сказали, что я точно буду сниматься в «Рискованном бизнесе». Я сохранил его, потому что для меня он имел некоторое историческое значение. Это было документальное свидетельство о моём первом дне в качестве киноактёра! Почему я хранил этот обрывок три десятилетия, но в то же время умудрился потерять унцию чистого золота, полученную мною в наследство от моего деда с отцовской стороны – я не могу сказать.

Как исторический документ выглядит он не особенно впечатляюще. Самые обычные вещи – где мы будем снимать (в Чикаго), как долго (восемь недель!); сколько мне заплатят (учитывая то, что я в то время сидел на пособии по безработице – по-царски); имена сценариста и режиссёра (Пол Брикман), продюсеров (Джон Эвнет, Стив Тиш и Дэвид Геффен), и наконец исполнителя главной роли – «Tom Crewes», как я записал в тот день. Потом мне сказали, что его фамилия на самом деле пишется «Cruise», и это показалось мне маловероятным. Помню, я думал, что это ошибка, и что ему стоило бы сменить её в профессиональных интересах. Позже я узнал, что он это уже сделал.

Всемирная известность Тома Круза сейчас уже настолько вещь сама собой разумеющаяся, что трудно вспомнить время, когда он был всего лишь слегка неловким, застенчивым и неуверенным в себе пареньком в начале его карьеры, играющим обычные для любого симпатичного юноши роли. Словом, до того, как он стал «Томом Крузом». Думаю, можно сказать, что на съёмках «Рискованного бизнеса» он в последний раз был просто «Том». Окружавшие его люди, как я всегда думал, лучше понимали, какое будущее его ждёт, чем он сам. Но он не был наивным. Он шёл к своей цели с неуклонной решительностью.

Я познакомился с ним в продюсерском офисе в тот день, когда приехал в Чикаго. Увидев меня, он улыбнулся, и я впервые узрел его невероятные зубы, совершенно белые, прямые, острые, идеально ровные, из-за чего я немедленно застеснялся моих собственных. Он выглядел таким… чистым. Его рукопожатие было одним из тех, когда рука начинала движение почти перпендикулярно его телу и совершала полукруг – медленно – пока его ладонь не сжала мою, которая уже была протянута в ожидании. После чего он назвал меня «Майлз». Он всегда звал меня именем моего персонажа. В то время я думал, что это часть его творческого процесса. Возможно, он просто не знал, как меня зовут.

Ему было девятнадцать лет, скоро должно было исполниться двадцать, а мне – двадцать восемь, что делало меня древним стариком среди актёрского состава, в котором были также Бронсон Пинчот, Рафаэль Сбардж, Джо Пантолиано, Шира Дениз и прекрасная, непостижимая Ребекка Де Морнэй. Кроме Тома, который к тому времени уже снялся в нескольких фильмах, все мы были, в общем-то, новичками в кино. Но все, включая Тома, были неизвестными для меня. Во многом, не считая самых поверхностных вещей, он остаётся таким и по сей день.

Слева направо - Сара Партридж, Кевин Андерсон, Рафаэль Сбардж, Том Круз и Бронсон Пинчот, на съёмках сцены в закусочной в начале фильма ("Мы хотим добиться чего-то в жизни или просто делать деньги?").



Если беспрецедентный успех Круза был для меня сюрпризом, то постоянные слухи о его сексуальной ориентации и вовсе приводили в полное недоумение. По крайней мере, в ту пору его предпочтения не вызывали ни малейших сомнений. Не секрет, что у Тома на съёмках завязался бурный роман с Ребеккой Де Морнэй – женщиной, которой удавалось сохранять ауру недоступной сексуальной загадочности при любых обстоятельствах, если только тебе не удавалось рассмешить её какой-нибудь шуткой; тогда её маска спадала, глаза загорались и она разражалась хохотом во всё горло.

Их роман, впрочем, разгорелся не сразу. Отчасти задержка была вызвана присутствием Гарри Дина Стэнтона, с которым у Ребекки была связь в тот период. Пока она работала, Гарри Дин – приятный человек и прекрасный актёр – проводил дни, медленно плавая из конца в конец отельного бассейна, буквально по нескольку часов. Окна моего номера выходили на бассейн, и обычно я, проснувшись, видел в нём Гарри, в одиночестве рассекающим воду в чёрной купальной шапочке и плавательных очках. Я уходил на завтрак, возвращался в номер – а он продолжал плавать, и его сложенное полотенце оставалось нетронутым. Я уходил на съёмочную площадку, мы снимали сцену, и когда я возвращался, далеко за полдень, Гарри по-прежнему был в бассейне. Выносливостью он обладал необыкновенной, что, полагаю, было ему необходимо, раз уж он встречался с Ребеккой Де Морнэй. По вечерам его можно было найти у игрового автомата «Pac-Man» поблизости от бара при отеле; он проводил за игрой бессчётные часы с той же неизменной размеренной сосредоточенностью, с которой плавал. Дошло до того, что если кто-то спрашивал, где находится бар, ему говорили: «Иди в ту сторону, пока не увидишь Гарри Дина Стэнтона, а там повернёшь». Я любил Гарри Дина и восхищался им безмерно. Он был искренне добрым и щедрым человеком. Он даже охотно взял под крыло и развлекал беседой моего отца однажды, когда папа приехал из Детройта на пару дней, а я задержался на съёмках.

Подозреваю, что прекрасные качества Гарри Дина оставались незамеченными для Тома, который, думаю, начинал воспринимать его как чересчур засидевшегося гостя. Наверняка досадно, когда ты намереваешься переспать с партнёршей по фильму, и только подумаешь, что начинаешь продвигаться к цели, как её кавалер возникает перед тобой из-под земли, словно тощий и дружелюбный призрак Банко. Это был человек, которого в восьмидесятые годы можно было видеть практически во всех выходивших тогда фильмах. Он был вездесущим, на зависть всем характерным актёрам. Вы могли подумать, что с такой бурной карьерой он должен был торопиться обратно в Голливуд, чтобы красть сцену за сценой у целых актёрских ансамблей – однако он, казалось, оставался на одном месте бесконечно. «Неужели никто, - вероятно, думал Том, подобно современному Генриху Второму, - не избавит меня от этого докучливого актёра?»

Всё это время, впрочем, Том не сидел без дела. Как актёр, он был дисциплинирован, и серьёзно относился к своей работе и к своему будущему. Вспоминая об этом сейчас, я могу сказать, что он был первым встреченным мной человеком, обладавшим такой абсолютной и жадной амбициозностью. Он не говорил об этом в таких терминах, и всё же была у этого симпатичного, но в остальном ничем не примечательного подростка некая аура, которая давала понять, что любой, кто вставал у него на пути или недооценивал его каким-либо образом, делал это на свой страх и риск.

Том своё время не проёбывал.
Хотя нет, эти слова я беру назад. Пока Ребекка была недоступна, он начал широкий охват местных дарований.

Не то чтобы я сразу это заметил. Он причислял себя к возрождённым христианам, и ходили слухи, что он даже подумывал о карьере пастыря душ. Я мог бы в это поверить. Как я уже говорил, поначалу вне съёмочной площадки рядом с Томом даже святоши казались падшими. Я помню, как однажды вечером он прочёл мне, феминисту на десять лет его старше, строгую лекцию о том, почему поправка о равных правах* вредна для Америки. (Его основной аргумент? «Эй, моя мама работала!»)

[* Поправка о равных правах - предлагаемая поправка к Конституции США, призванная гарантировать равные законные права всем американским гражданам, независимо от пола. Впервые предложена в 1923 году и не принята до сих пор, поскольку в абсолютном правовом равноправии для женщин есть много минусов, на самом деле.]

В моём дневнике не отмечен точный момент, когда Том сорвал с себя бороду, фигурально выражаясь, и оказался не совсем уж таким возрождённым христианином, каким себя подавал. Или, по меньшей мере, возрождённым христианином, который оставался открытым для любых возможностей.

Как-то раз в конце дня я спросил его, не пойдёт ли он с нами в бар, чтобы выпить.
- Нет, - ответил он. – Мне завтра рано вставать. А я еще должен поупражняться, выучить мои реплики. И потом я хочу почитать Библию перед сном.
Я засмеялся. А он нет.
- Ясно, - сказал я, оборвав смех, и кивая с умным видом. - Немного Священного Писания на сон грядущий, а?
- Да, - сказал он. – Чуть-чуть на ночь, чтобы оставаться на верном пути, знаешь.

Но однажды, возвращаясь в поздний час с ночного веселья, я обнаружил в коридоре отеля трёх или четырёх девушек – лет восемнадцати или около того, наверное, - выстроившихся у двери номера Тома. Я помню, как подумал: «Уже поздно; Том будет очень огорчён, если эти девушки помешают ему читать Библию».

И я спросил их, со всей строгой весомостью моих двадцати восьми лет, чем я могу им помочь.
Они уставились на меня, и в этот момент дверь номера приоткрылась, из неё вышла еще одна девушка и двинулась по коридору, поправляя причёску, в то время как первая девушка в очереди проскользнула в номер и дверь закрылась.

- Ага, - сказал я оставшимся девушкам. – Ладно! Не буду мешать.
По всей видимости, у Тома всё было под контролем, и моя помощь ему не требовалась. Этот юноша знал толк в распределении своего времени и понимал, как успешно сочетать изучение Библии и минеты. Это дар, который даётся не каждому. Я ушёл спать в одиночестве в ту ночь, думая, что так мне и надо за мою нерелигиозность.

Я сказал, что Том не был наивным, но ему было всего девятнадцать лет, и он бывал, может быть, несколько легковерным. Примером тому служит история про Луи Армстронга. Легендарный герой джаза умер в 1971 году, навсегда изменив музыку пару раз, и для меня он с ранних лет был музыкальным кумиром. Записи Сатчмо [прозвище Армстронга] были среди первых, которые я в детстве слышал у нас дома, и, уезжая в колледж, я взял с собой несколько пластинок Луи Армстронга из коллекции моих родителей. Я обожал его. И это, на самом деле, никак не было связано с тем, что мы были однофамильцами.



Но по какой-то причине, стоило некоторым людям – обычно это были молодые белые мужчины – услышать мою фамилию, как они говорили: «О! Не родственник Луи?» Это была шутка, разумеется. Они всегда считали её смешной и всегда произносили её с одинаковой самодовольной уверенностью в том, что до них никто до этого не додумался.

Однажды вечером Том, Бронсон, Рафаэль и я сидели в баре при отеле, и Том сказал: «Значит, Армстронг. Не родственник Луи?»

Было поздно, я почти определённо был пьян, и тут снова эта чёртова шуточка. Так что я ответил:
- Вообще-то, да. Я его внук.

Они засмеялись было, но я произнёс это с такой серьёзностью, что смех оборвался. Всё еще неуверенно улыбаясь, Том сказал:
- Ну да, конечно.

- Чёрт, - сказал я. – Слушайте… неважно. Забудьте.
- В каком смысле? - спросил он.
- Нет, серьёзно, - сказал я, - мне не следовало упоминать об этом. Просто забудьте, что я сказал.
- Что? – спросил Том. – О чём ты говоришь?
Я вздохнул. Глубоко.
- Ладно, - сказал я, – но вы должны держать это при себе. Я не люблю говорить об этом, ясно? Никто не должен знать!
- Хорошо, хорошо! – вскричал Бронсон. – Рассказывай!
Я оглянулся по сторонам и понизил голос. Они склонились ко мне.

- Многие люди этого не знают, - сказал я, - но сын Луи женился на белой женщине. У них родилось двое детей, моя сестра и я. И из-за какой-то странной генетической аномалии ей достались все чёрные гены, а мне все белые гены. Мне никто не верит, когда я об этом рассказываю, и мне приходится всё это объяснять снова и снова, что очень утомительно, так что, пожалуйста, не распространяйтесь об этом, ладно?

- Ладно», - сказал Том с расширенными вдвое глазами. - Я обещаю!
Они все пообещали. Торжественно.

Через несколько дней мы всем актёрским составом пошли на джазовый фестиваль «Плейбоя» в Чикаго, на выступление Эллы Фитцджеральд, которая вместе с великим оркестром Дюка Эллингтона по-настоящему зажгла зал. После Том бочком подошёл ко мне и спросил:
- Ты пойдёшь туда?
- Пойду куда?
- За кулисы. Ты разве с ней не знаком?
- С кем, с Эллой Фитцджеральд? – сказал я. – Разумеется, нет. Откуда я мог…
- Ну, она ведь работала с твоим дедом, - сказал он мне, как какому-то идиоту, который всё никак не врубится.

- А! Конечно! – сказал я, успевший начисто забыть историю про Армстронга. – Ну, знаешь, это было задолго до меня. И помалкивай об этом, ладно? Я не хочу продолжать эти разговоры про Луи Армстронга.

- Я понимаю. Слушай, но я сказал моим родителям. Надеюсь, ты не рассердишься, просто они большие поклонники твоего деда…

* * * * *

Первой сценой, которую мы снимали, была происходящая в начале фильма игра в покер в подвале дома Джоэла Гудсена, и эту сцену мы часто репетировали, судя по моим записям в дневнике, сделанным в то время.

30-е июня.
Сегодня наша репетиция состояла из того, что мы сидели за столом, играли в покер, курили скверные сигары и записывали на кассету наши импровизации. Я осваиваю игру несколько медленно, а Бронсон, храни его Господь, вообще ничего в ней не смыслит. Нам придётся много играть в карты на следующей неделе, чтобы дело шло более гладко. Во время одной импровизации атмосфера накалилась, потому что Барри (Бронсон) назвал Джоэла «шлюхоёбом». Том рассердился и сказал – ровным голосом – что не трахает шлюх. Бронсон ответил, что по его представлению Том наверняка трахнул нескольких. Мне это показалось смешным, но Тому нет, и обстановка стала очень напряжённой, пока Бронсон наконец не заныл: «Джоэл, не надо так со мной!»



И дальше:

Мы с Бронсоном пошли на ужин, но он выкурил двухдолларовую сигару по пути в кафе, и ему было очень плохо. Половину времени, что мы провели там, он был снаружи, висел на газетном автомате, словно выброшенный рабочий комбинезон, а вторую половину проторчал в туалете. Лицо его было довольно-таки зелёным, а руки буквально прозрачными.
«Вот тебе и сенсорный подход», сказал он.

Мы с Бронсоном быстро подружились на съёмках, и эта дружба продолжалась много лет. Мы оба любили книги и музыку – хотя он, как ни странно, никогда не слышал «Битлов». То есть, он вообще не знал их песен. Названный в честь трансценденталиста Бронсона Олкотта, который приходился ему дальним родственником, он был воспитан, очевидно, на более возвышенных вещах, нежели поп-музыка, и изучал историю искусств в Йельском университете. Он был элегантным, экспрессивным и истерически смешным. Он шёл по жизни не оставляя ни одну свою мысль невысказанной вслух, из-за чего не раз попадал в неприятности. Он был остроумцем – в том значении, которое это слово имело в восемнадцатом веке. Мне не хочется даже думать о том, каким было бы то лето без него. Мы оба были родом из Нью-Йорка, оба перебрались в Лос-Анджелес примерно в одно время. В конце концов, мы стали даже праздники проводить вместе, и как-то раз отправились в Лондон, после чего объехали на машине всю Шотландию. Мы были странной парой, как я теперь понимаю. Думаю, люди ожидали, что мы вместе откроем антикварную лавку.

Между тем, дни безделья за казённый счёт начали меня утомлять. У нас продолжались репетиции с первым из трёх наших операторов-постановщиков, Питером Совой, что отчасти помогло; и всё же я отчаянно хотел приступить к работе. Это был мой первый опыт работы в кино, и моя неуверенность сказывалась на мне. И притереться к нашей главной звезде тоже было нелегко. Том был поистине неоднозначной персоной.

1-е июля.
Том интересная личность. Никак не могу его раскусить. Судя по всему, он на пороге прекрасной карьеры. Однако, когда доходит до каких-то совместных дел – социальных или профессиональных – он не слишком надёжен. Всегда опаздывает, очень легко относится к чужому времени. Но вчера, когда ему пришлось ждать Кевина (Андерсона), он вспылил.

Кроме того, похоже, что его одолевает звёздная болезнь временами. Например, пару дней назад они с Бронсоном собирались в город, чтобы посмотреть кино. Для этого нужно было договориться с водителем, что сделал Бронсон. Водитель явился, Бронсон на месте, а Тома нет. Тогда Бронсон позвонил в его номер и разбудил его.

- Дай мне тридцать секунд, - сказал Том, - я приму душ.
- Но водитель ждёт, - сказал Бронсон.
- Это его работа, - отрезал Том.
Наконец, минут через двадцать примерно, он спустился вниз и сказал: «Идём в бар». Никакого кино.

Но несмотря на всё это, его трудно не любить. Хотя мы только в начале пути, наши с ним репетиции проходят гладко. Ни заносчивости, ни эгоизма. Пока. Посмотрим, что будет.

Тем временем, мне позвонила женщина из съёмочного офиса и уточнила, исполнился ли мне уже двадцать один год – в связи с покупкой спиртного, поскольку в нашем актёрском составе были и несовершеннолетние. Я заверил её, что мне действительно двадцать восемь лет; она поблагодарила меня и сказала:
- И вы внук Луи Армстронга, верно?

- О, - сказал я. – Слухи уже разошлись, да? Кто вам сказал?
- Мне сказал Рафаэль, но я думала, он мне лапшу на уши вешает.
- Ну, - сказал я серьёзно, - нет, это правда. Но честное слово, я стараюсь помалкивать об этом, потому что люди часто задают неудобные вопросы. Вы же понимаете.
- О, я понимаю, - сказала она искренне. – Я сохраню вашу тайну. И всё же, он был потрясающим.
- Да, - ответил я. – Да. Он был замечательным человеком. Но если вы не возражаете, я бы не хотел больше об этом говорить.

Я начал понимать, как это трудно – быть родственником знаменитости. Сам по себе ты никому не интересен, знаете.

2-е июля
Сегодня днём мы долго играли в покер, а потом занимались постановкой кадра с Полом [Брикманом] и Питером Совой. Мы ставили сцену, где Джоэл и Майлз читают секс-объявления в газете. Получалось неплохо, по-видимому. Во всяком случае, Сова был доволен. «Жаль, что мы не снимали на плёнку, - сказал он мне. – Это было чудесно». Из-за этого я снова задумался. Возможно ли, что я действительно буду хорош в этом фильме? Заметят ли меня? Приведёт ли это к чему-то еще? Я всё еще понятия не имею, что всё это значит…

Вечерняя игра в покер шла кое-как, поскольку большинство участников так напились, что всё время забывали правила. Это будет говорить о многом, если я скажу, что был самым трезвым в компании, не считая Бронсона, который пил один только тоник, умный мальчик. Том в одиночку уничтожил половину бутылки водки, а я, как обычно, полбутылки скотча.

Когда Том давал себе волю, он становился своим парнем.

Нас привезли в город за неделю до начала съёмок – для репетиций, но сами «репетиции» для большинства людей выглядели бы так, словно пятеро молодых людей просто проводят вместе последнее лето перед тем, как отбыть в колледж. Что, разумеется, и делали наши персонажи в фильме. Том, Бронсон, Рафаэль, Кевин и я вполне соответствовали своим ролям, когда нас возили по зажиточному пригороду северной части Чикаго в кафе, бары, боулинги и торговый центр. Согласно моему дневнику, мы проводили огромное количество времени в торговом центре. Мы регулярно заходили в музыкальный магазин, но чаще всего просто бездельничали. Большую часть нескольких летних дней мы провели сидя на скамейках и глазея на проходящих мимо женщин. Ни мне, в мои двадцать восемь лет, ни моим товарищам, которые были на восемь-десять лет меня младше, в голову не пришло бы так делать, но Пол Брикман настоял на этом – и лучшего способа для нас узнать друг друга поближе нельзя было бы придумать.

Тогда, как и сейчас, у Бронсона были собственные взгляды на то, как проводить время, и в первый раз, когда нас оставили самих по себе в торговом центре, он предложил устроить конкурс уродливой обуви. Том не смог удержаться от смеха.

- Барри, - сказал он, сохраняя своё правило звать нас только именами персонажей, - что?!

- Конкурс уродливой обуви! - завопил Бронсон, которого было слышно за пару кварталов, когда он был в состоянии повышенного эмоционального возбуждения, вполне обычном для себя. - Вы никогда не играли в конкурс уродливой обуви?! Это так весело!!! В общем, вот что надо делать, - он внезапно сбавил громкость и продолжил нормальным, серьёзным голосом. – Мы разделяемся и идём искать обувные отделы. Находим там самую уродливую пару обуви, утаскиваем один ботинок и приносим сюда. Выбираем голосованием самый жуткий, и победитель забирает всю кассу!

Богом клянусь, у нас даже не возникло разговора о том, хорошая это идея или нет. Ни единой мысли о том, что будет, если мы попадёмся на краже из магазина и нам придётся звонить в съёмочный офис и просить внести за нас залог в полиции. К тому же, Бронсон заверил нас, что это на самом деле не воровство, потому что по правилам игры после конкурса полагалось вернуть башмак на место. Все скинулись по четвертаку – по 25 центов, - и кассу доверили мне, так как Бронсон решил, что я, как самый старший, буду судьёй. Он сосчитал до трёх, и они вчетвером разбежались в разные стороны в поисках обувных отделов. Всё верно – Том Круз, будущее воплощение идеального героя экшн-фильмов, 30-го июня 1982 года после полудня рыскал по обувному магазину в пригородном торговом центре, выискивая самую уродливую пару обуви, какую он в своей жизни видел, и делал это ради одного доллара.

И он проиграл. Рафаэль Сбардж, с его поистине непревзойдённым образцом из красного, золотого и прозрачного пластика, забрал четыре блестящих четвертака.

Так совпало, что в то лето, когда мы снимали «Рискованный бизнес», Шон Пенн тоже был в Чикаго – он снимался в фильме «Плохие мальчики» (Bad Boys). Том и Шон знали друг друга по фильму «Отбой», на съёмках которого очень подружились. Примерно в то время, когда у нас начался непосредственный съёмочный процесс, Шон однажды заглянул поздороваться, да так и остался.



В любое время, когда он не был нужен на его съёмочной площадке, он торчал у нас и тусовался с Томом. Шон тогда уже приобрёл репутацию неуравновешенного, непредсказуемого человека и был известен тем, что полностью погружался в тот персонаж, который играл в данный момент. С «Плохими мальчиками» была та же история. Год назад, когда шли съёмки фильма «Беспечные времена в Риджмонт Хай», люди говорили о том, как Шон полностью вжился в роль дружелюбного и добродушного Спиколи. В «Плохих мальчиках» Шон был… в общем, плохим мальчиком. Периодическими взрывами дурного настроения и в целом «трудным» поведением дело не ограничивалось; он рассказал мне, что попросил сфотографировать его свисающим с балкона его номера в отеле на двадцатом этаже и отправил эту фотографию компании, которая занималась страховкой картины. Ему это казалось забавным. Кроме того, в то время широко разошлись слухи о его помолвке с сестрой Брюса Спрингстина, что только усиливало его романтический ореол.

Том восхищался им безмерно. Он признавался мне, что робеет перед талантом Шона, и уже тогда в 1982 году, считал его величайшим актёром своего поколения – что стало, в общем-то, общепринятым мнением по прошествии лет.

И всё же у двух будущих кинозвёзд был тогда собственный кумир, которому они поклонялись. И Том, и Шон искренне боготворили Тимоти Хаттона, исполнителя главной роли в «Отбое». Они утверждали, что именно Хаттон служил им примером и вдохновением, и как актёр, и как человек. По их словам, Хаттон правил съёмочной площадкой. Не было никаких сомнений в том, кто главная звезда фильма – это был Хаттон (а ведь в фильме снимался еще и Джордж Кэмпбелл Скотт). Я выслушивал их бесконечные воспоминания о работе с Хаттоном, они постоянно говорили о нём, цитировали его или рассуждали, что бы Тим мог сказать о том или об этом. Они были потрясены, когда я сознался, что не знаком с его работой. Это была неправда; я просто устал от того, что они говорят о нём всё время. К несчастью, мне не удалось заставить их сменить тему. Я лишь убедил этих парней – будущих номинантов на «Оскар» и, вероятно, двух наиболее влиятельных актёров нашего времени, - что со мной что-то сильно не так. Они не рассердились. Они просто были очень, очень разочарованы.

Шон не только проводил время на нашей съёмочной площадке, он еще и появляется в фильме – «не указанным в титрах», за рулём «Порше», выезжающего из гаража. Почему это было сделано – ума не приложу. Скорее всего, Шон просто захотел покататься на «Порше». А Шон обычно делал то, что Шон хотел.

Я часто бывал у Тома в номере, и меня всегда поражало, какой чистой и аккуратной была его комната. Было ли это для Тома обычным делом или частью работы по «методу» (потому что комната Джоэла Гудсена наверняка была очень опрятной), я не был уверен. Но когда я зашёл в его номер всего через пару дней после прибытия Шона, меня ждало откровение. Комната выглядела так, словно кто-то устроил взрыв на слёте восходящих молодых кинозвёзд 80-х. Разбросанная одежда буквально покрывала весь пол. Я хочу сказать, что ковёр вообще не был виден – только одежда. И в воздухе висел крепкий запах. Густой аромат грязного белья, сигаретного дыма и молодых белых мужчин. Шторы были плотно задёрнуты в любое время суток. Оба они чаще всего либо еще валялись в постели, либо слонялись по комнате в трусах. Это выглядело как реклама Кельвина Кляйна. Мои регулярные намёки на то, что в такой чудесный день им стоило бы поиграть на улице, обычно не удостаивались ответа.

* * * * *

За время съёмок я стал чем-то вроде несуразного старшего брата, который неизменно успевает всем надоесть, каким бы коротким ни был его визит. Как-то раз я обедал с Шоном и Ребеккой, и Шон спросил меня, какую музыку я слушаю.

- Ну, Beatles, Нильсона, Stones, Creedence…
Он оборвал меня с усмешкой:
- Ну да, я забыл, тебе же двадцать восемь.

Позже я оказался в баре с Ребеккой, которая сказала мне, что подарит Тому духи на день рождения.
- Духи?
- Ну, знаешь, - сказала она, - мы будем проводить много времени вместе. Я хочу, чтобы от него приятно пахло.
- А, - сказал я. – Так ты себе подарок делаешь.

Наконец, 7 июля, мы впятером расселись за покерным столом и на съёмочной площадке «Рискованного бизнеса» камеры заработали в первый раз.

Поначалу дело шло неровно… Первый дубль был общим планом, он показался мне ужасным, и Том, я знаю, чувствовал то же самое. Потом мы снимали его еще несколько раз по-разному, но между актёрами что-то щёлкнуло лишь тогда, когда в кадре были трое, Том, Бронсон и я. После этого всё срослось и продолжалось без заминок до конца дня.

В общей сложности каждый из нас выкурил по десять дешёвых сигар. До обеда, между прочим. Нас тошнило большую часть дня. Но Пол [Брикман] и Джон [Эвнет] были довольны. И верите или нет, под конец дня я тоже чувствовал себя очень неплохо.

Шесть с половиной часов спустя мы сняли короткую сцену, где Джоэл отсылает Майлза и Гленна, потому что Лана не хочет уходить из его дома. И поскольку мы опережали график, мы сняли еще одну сцену, с одним только Джоэлом. …И мой первый день перед камерами был окончен.

Кажется, после этого нам больше не случалось опережать график. Если у меня были какие-то серьёзные волнения из-за моей роли, в дневнике они не отражены. А вот Ребекка беспокоилась.

9 июля.
Довольно долго говорил с Ребеккой в её гримёрке. Похоже, она очень ценит моё мнение. Она переживает из-за своего первого съёмочного дня (он был вчера). Пол, по-видимому, просит её произносить реплики с пулемётной скоростью. По-моему это ужасная идея. Когда мы читали сцену на днях, она не спешила и получалось у неё великолепно. Теперь же её подгоняют, и её это нервирует. Если это правда, меня это не удивляет.

Она говорила с одной девушкой по вызову перед тем, как приехать сюда. Оказывается, та женщина в реальной жизни разговаривала точно так, как от неё требует Пол! Это не одно и то же, сказал я. Я объяснил ей, что есть разница между скоростью обычной речи и скоростью театральной речи. Она вцепилась в эту идею о театральной скорости. Надеюсь, ей это пригодится. Она действительно идеальна в своей роли, если ей не мешать. (Разве не чудесно, как один день на съёмках превратил меня в эксперта по актёрской игре в кино?) Она сказала мне, что Пол говорил ей обо мне в Лос-Анджелесе. «У нас есть один парень на роль Майлза, он никогда еще не снимался в кино. Но я обязательно его возьму, потому что он читает реплики точно так, как я их написал».

Шира Дениз, которая в фильме играла коллегу Ребекки, постоянно придумывала всяческие развлечения в наши свободные часы. В то время мало было такого, на что я не решился бы смеха ради, но Ширу никто не мог переплюнуть по части хулиганских проделок. Мы с ней часто втягивали остальных в приключения, о которых они сожалели на следующий день. Она была чем-то средним между Джуди Холлидей и кем-нибудь из сериала «Клан Сопрано». Но самым удивительным открытием для меня стало то, что она была замужем за актёром Питером Фальком.

17 июля.
Питер Фальк приехал сегодня навестить Ширу, но остановились они в Чикаго. Мудрое решение. Здесь он не смог бы спокойно выйти на улицу без того, чтобы его окружила толпа. Интересно то, что мы с Бронсоном тоже сегодня были в Чикаго – с тайной миссией. К Бронсону Пинчоту, похоже, пришла любовь. Его «Смуглая леди сонетов» - Сара Партридж, она играет детскую няню, о которой Джоэл фантазирует в фильме. Бронсон пригласил её на обед, но уговорил меня сопровождать его, чтобы заполнять длинные неловкие паузы в разговоре, если таковые возникнут.

Итак, мы втроём сидим у окна в кафе «У Гарри», и кто же проходит мимо – Шира и Питер. Они не увидели нас, но явно искали, где бы поесть, и их занесло прямиком в это кафе. Шира заметила нас и подвела к нам Питера, чтобы познакомить его с нами. Он был очаровательным, но сколько бы раз такое ни случалось, когда я встречаю кого-нибудь, кем искренне восхищаюсь, у меня пропадает дар речи…

За ужином, после того, как Питер улетел обратно в Калифорнию, я признался, что был потрясён встречей с ним.
- А?.. - спросила Шира, её вилка замерла на полпути ко рту.
- О Боже мой, конечно! Я всю жизнь обожаю его. Какие работы! Он способен блистательно исполнять драматические роли и в то же время обладает феноменальным комическим даром... Я хочу сказать, по моему убеждению, он один из лучших американских актёров нашего времени! Он пример для меня!
- Правда? – сказала она недоверчиво. – Надо же, а для меня он просто заноза в заднице.



18 июля.
Назревает катастрофа. Мой отец позвонил и сказал, что приедет ко мне через несколько дней. Вы понимаете, что это значит для моей истории про Луи Армстронга?! Перефразируя Рэя Чарльза, еще одного легендарного чёрного музыканта, с которым я не состою в родстве, я спалился. У меня пять дней на то, чтобы сообразить, как выкрутиться. Проблема в том, что мой отец, обычно человек добродушный, решительно не одобряет эту шутку, так что от него мне помощи ждать не приходится. И что теперь? После нескольких дней затишья, когда, как мне казалось, слухи о том, что я один из потомков Сатчмо, улеглись, мне напомнили, что такие вещи никогда не забываются. Наш фотограф, единственный чернокожий в съёмочной группе, пришёл вчера на площадку, увидел меня, улыбнулся и сказал: «Привееет, брат!»

В конце концов я улучил момент, чтобы объясниться с Томом и Ребеккой. Я встретил Ребекку в фойе и отвёл её в сторонку.
- Возможно, ты слышала что-то о том, что я внук Луи Армстронга, - сказал я.
Она сняла солнечные очки.
- Да, - протянула она. – Я такое слышала.
- В общем, - сказал я. – Это неправда. Мы не родственники.
- Да, я сперва так и подумала, что это чушь собачья, - сказала она. – Но потом, знаешь, у тебя такие курчавые волосы…

Примерно тогда же я сообщил и Тому. Он просто уставился на меня на пару секунд, а потом начал неудержимо хихикать.

23 июля.
Вернувшись сегодня вечером в отель, я устремился в бар, словно олень к прохладному ручью. Том, Шира и Ребекка пили в баре. Я присоединился к ним в распитии трёх бутылок шампанского по $100. Питер Сова подошёл к нам и пригласил всех на вечеринку в его номер. Питер довольно часто ругает фильм в целом и Пола Брикмана в частности, на что я стараюсь не обращать внимания. Но сегодня он был в хорошем настроении. Была отличная импровизированная гулянка, где много льда было разбросано и много напитков выпито. Том и Ребекка, казалось, обжимались часами; мы с Широй тоже, но только для их прикрытия, и поскольку никто не замечал, мы перестали.

30 июля.
Начало съёмок в шесть вечера. Мы поехали в пригород снимать сцену «Какого хрена?» Мы с Томом отрепетировали её днём и были вполне готовы. Сцену сняли за три дубля; потом снимали по одиночке Тома и меня. Я был совсем не в восторге от моих дублей, но к тому времени было уже два часа ночи, так что – кто знает. Пол, Джон и Том, кажется, остались очень довольны. Потом мы сняли окончание автомобильной погони («Порше. Замены нет»). Моя финальная реплика («Пошёл ты…») была вставлена в последнюю минуту. Надеюсь, её используют. На рассвете нас с Томом и Ребеккой отвезли домой. Вернулся в номер в шесть. Зазвонил телефон. Ребекка. Мы проговорили больше часа. Потом я урвал несколько часов беспокойного сна.

Одна из загадок моего дневника: проведя на съёмочной площадке двенадцать часов, мы возвращаемся в отель, измученные, и тут Ребекка звонит мне, и мы говорим целый час. О чём? Понятия не имею. Уверен, в то время я думал, что буду помнить это вечно.



Спустя несколько часов прибыл мой отец. Мы провели какое-то время у бассейна, плавали, читали и разговаривали. Ситуация с Луи Армстронгом тщательно избегалась. Возвращаясь в мой номер, в фойе мы встретили Тома и Ребекку.

- Том, Ребекка, это мой отец, Боб, - сказал я, представляя их друг другу.
- Здрасте, - сказала Ребекка.
- Здравствуйте, мистер Армстронг, - вежливо сказал Том, пожимая ему руку.
И тут мой отец, с самым серьёзным видом, пугающе точно имитируя знаменитый голос, проревел:
- Эй, Джексон!!! Как делишки, папаша?!

* * * * *

Спустя пару недель начался долгий отрезок времени, когда я не был нужен. Дни тянулись бесконечно, а ночи были еще хуже. Радость от моего первого фильма, длинных съёмочных дней и шумной компании моих собратьев-актёров быстро угасла, когда я остался сам по себе. Скука и одиночество в этот продолжительный период были для меня почти невыносимыми. Это отразилось в моём дневнике, где страницу за страницей занимает сентиментальная писанина, полная жалости к себе. Судя по ней, это время сопровождалось употреблением немалого количества алкоголя и наркотиков, и что особенно прискорбно, всё чаще в одиночку. В Чикаго кокаин был, разумеется, легко доступным и относительно дешёвым, и поставлялся круглосуточно стараниями каких-то весьма сомнительных личностей, с которыми мы свели знакомство. В моём распоряжении было слишком много свободного времени, и похоже, что большую его часть я проводил, отравляя себя разными способами.

Потом я узнал, что начались съёмки вечеринки – той длинной и многолюдной сцены в декорациях, когда проститутки занимают дом Джоэла. Из всех друзей Джоэла Майлз Далби единственный, кто не приходит на вечеринку, поскольку, как он говорит, «мне незачем платить за это». Так что все остальные целыми днями были на съёмках, кроме меня. В какой-то момент я понял, что не могу больше и минуты оставаться в одиночестве, и поехал на съёмочную площадку.

Любой, кто смотрел фильм, помнит, как это выглядело: помимо Ребекки и Ширы, там было около дюжины роскошных молодых женщин и толпа подростков. На съёмках яблоку негде было упасть. Не скажу точно, когда мне пришло это в голову, но я решил, что мне надо переодеться в женское платье, загримироваться и пробраться на площадку, чтобы появиться в фильме еще и в роли проститутки.

Я пошёл прямо в костюмерную и спросил, не могут ли они мне помочь. Все к тому времени уже порядком вымотались, и эта идея показалась им такой же забавной, как и мне. Пока мне подбирали подходящий наряд, я отправился делать грим и причёску. Всех вдруг охватил радостный энтузиазм, и всего за час или около того меня преобразили в девушку древнейшей профессии.

У всех как раз был перерыв на обед, но сразу после того, как Джерри Гранди, наш первый помощник режиссёра, позвал актёров на площадку, я незаметно проскользнул в декорации столовой вместе с остальными девушками. Джерри был поглощён расстановкой участников сцены на заднем плане, и наконец добрался до меня.

- А ты… - он застыл на месте на мгновение. – Ты… КЁРТИС!!! Вон отсюда! Что ты… Пошёл вон!!!

Всё помещение взорвалось хохотом. Джерри смеялся, наверное, впервые за несколько недель.

- Дайте мне шанс, - сказал я. – Пожалуйста, можете запихнуть меня в самую глубину кадра, мне всё равно! Дайте мне хоть что-нибудь сделать!
Он остался глух к моим мольбам. Мне разрешили остаться на пару минут, чтобы сфотографироваться с настоящими актрисами, после чего бесцеремонно выпроводили с площадки.

По пути обратно в наш базовый лагерь я подумал, что хорошо было бы представить меня Тому. На съёмках к нему довольно часто подходили знакомиться потенциально щедрые барышни, и я своими глазами видел очередь у двери его номера в отеле. Том всё еще дремал после обеда, но я подговорил ассистента постучаться в дверь его трейлера. Когда он открыл, взъерошенный и всё еще полусонный, ассистент сказал, понизив голос:
- Том, тут меня кое-кто умоляет о том, чтобы познакомиться с тобой. Тебя ведь еще нескоро вызовут, и я подумал…

Лицо Тома мгновенно просветлело. Было очевидно, что для симпатичных блондиночек дверь его трейлера всегда была открыта. Когда я вышел из-за открытой двери и шагнул в его трейлер, он сделал этакий старомодный приветственный жест и, закрыв дверь, обернулся ко мне.

- Ты был таким сексуальным в “Бесконечной любви”, - сказал я ему.

И тут, поверите ли, он без единого слова вышвырнул меня вон и снова лёг спать. Я дал ему такую блестящую возможность, а он меня отверг. Иногда я думаю, что был единственной действительно классной тёлкой, которой не удалось переспать с Томом в то лето.



2 августа.
Сегодня был плохой день. Очень плохой. Мы снимали сцену у отеля «Дрейк». И я играл отстойно. Я просто не мог собраться. Концентрации никакой. После мы с Томом минут двадцать раздавали автографы, и я получил предложения от двух женщин (лучший момент моего дня). Но впервые за время съёмок монтажёру придётся выручать меня. Очень досадно.

3 августа.
Сегодня снимали сцену в автосалоне «Порше». Было весело. Я чувствую себя сегодня намного лучше, чем вчера. Джим О’Фэллон (продюсер) очень хвалил сегодня мою работу – мою и особенно Бронсона. Меня это подбодрило. И всё-таки, что будет дальше? Дженнифер Брикман (жена режиссёра Пола Брикмана) тоже говорит, что я на пороге блестящей карьеры. Сказала ли она это просто из вежливости, или она знает что-то, чего я не знаю. Знаю ли я вообще что-нибудь?

Я знаю, что когда режиссёр улыбается в рубашку, я играю неплохо.
Я знаю, что когда продюсер прикалывается надо мной, я на верном пути.
Я знаю, когда мне подмигивают и суют записки с наспех нацарапанными телефонными номерами, что одна-две женщины считают меня привлекательным.
Я знаю, разговаривая поздно вечером по телефону с моей женой, что хочу домой.
Я знаю, разговаривая со старыми друзьями, что ничего не изменилось – и всё изменилось.
Я знаю, что курение и выпивка вредны для моего здоровья.
Я знаю, что виноват.
Я знаю, что умею ладить с людьми.
Я знаю, что это полезно для меня.
Я знаю, что хотел бы сейчас быть в Нью-Йорке.
Я знаю, что мог бы стать кинозвездой.
Я знаю, что хорошо пишу, когда я пьян.
Я знаю, что для меня это вредно, но мне плевать.
И я знаю, что знать это лучше, чем не знать ничего.

Я улыбаюсь, перечитывая эту запись. Я помню привычку Пола прикрывать рот поднятым воротником рубашки, когда мне удавалось рассмешить его во время съёмок сцены. Но меня поражает то, сколь многое в этом жалком самокопании остаётся в целом верным и тридцать лет спустя. Когда я звоню моей жене поздно вечером с каких-нибудь съёмок на выезде, я по-прежнему знаю, что хочу домой – а это даже не та же самая жена, которой я звонил в 1982 году. Я по-прежнему чувствую себя виноватым. Но есть и очевидные отличия: я уже много лет не курю. Я больше не напиваюсь. Я знаю теперь, что не писал хорошо, когда был пьян, мне только так казалось. Я знаю, в чём разница между успешным работающим актёром и «кинозвездой», и знаю, что вторым мне никогда не стать. Я знаю сейчас намного больше, чем знал тогда, и добавил бы в вышеприведённый список вот что: «Я знаю, что в 28 лет чувствовал себя очень зрелым. 28 лет очень далеки от зрелости».

4 августа.
Питер Сова (оператор-постановщик) сегодня уволился. Я узнал это только что. Я был в продюсерском офисе, и Питер отвёл меня в сторонку, чтобы сообщить эту новость. Я был первым, кому он сказал. Я не должен ничего говорить остальным, потому что он хочет сказать им лично. Пока это всё.

Но на самом деле это было не всё. Во-первых, он был уволен. Мне было известно о напряжённости, которая привела к этому. Питер отнюдь не скрывал того, что считал подход Пола к визуальному ряду фильма «смехотворным». Питер даже ненадолго попал в больницу во время съёмок, одни говорили, что с высоким давлением, другие – что с язвой.

- Знаешь, - сказал он мне как-то раз, - это грёбаная подростковая секс-комедия. А он снимает её так, как будто это авторское кино. Чушь собачья.

- Удачи тебе, - сказал он мне, уходя. – Ты очень хорошо играешь, но он наверняка запорет весь фильм. Вы все заслуживаете лучшего.

Вместо него к нам пришёл Рэй Виллалобос. Потом у него возникла какая-то накладка с графиком, и его заменил Брюс Сёртис. Таким образом, у нас на фильме было три оператора-постановщика. Чтобы вы представили, что из этого вышло, возьмём тот эпизод фильма, который начинается в отеле «Дрейк», продолжается на улице разговором Майлза, Джоэла и Ланы и появлением Гвидо, после чего происходит автомобильная погоня, завершающаяся фразой «Порше. Замены нет». Сцены в фойе отеля снимал Сова. Сцену на улице – Виллалобос. Погоню снимали Виллалобос и Сёртис в разные ночи. А финальный диалог в «Порше» - Питер Сова.

Это многое говорит о настойчивости и верности Пола Брикмана своему видению – то, что «Рискованный бизнес» получился таким роскошным и таким целостным. Он не был похож ни на один другой фильм 80-х годов в этом жанре. Уникальный. Смешной, эротичный, драматичный, с оригинальной музыкой и хорошо подобранными актёрами, он был прекрасно поставлен и красиво снят.
Совсем как авторское кино.



5 августа.
Это был долгий путь. Сегодня до меня дошло, что я проведу здесь еще только одну-две недели, а потом уеду, и всё это останется в прошлом. Странно, но меня это огорчает. Несмотря на все мои несчастья – чувство одиночества и одинокие пьяные ночи, моё нервное напряжение и напряжённость на площадке – теперь я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Все были замечательными. Я знаю, что не раз брюзжал из-за Тома и вообще, но в конечном счёте работать с ним было здорово. Я говорил с Эвнетом о том, чтобы он дал мне посмотреть что-нибудь из отснятого материала перед моим отъездом, и, к моему удивлению, он готов сделать это прямо сейчас. Ни за что, сказал я ему. Когда я отработаю своё, и от этого уже ничего не будет зависеть – тогда да. Но ни секундой раньше. Это время меня очень многому научило.
И главный урок, который я усвоил – что я не хочу зарабатывать на жизнь, снимаясь в кино. Никогда.

Сегодня мы снимали сцену борьбы. [Борцовскую схватку на уроке физкультуры в школе Джоэла.] Как и в сцене возле отеля «Дрейк» (которая, как я слышал, получилась хорошо, несмотря на мои опасения), мы много импровизировали. Интересное замечание: как только мы начали репетировать сцену, Том стал невероятно упорно соперничать со мной, как никогда прежде. И всё потому, что это был физический поединок. Он занимался борьбой в школе и хотел выглядеть лучше. Полу пришлось держать его в узде.

8 августа.
Том и Ребекка пустились во все тяжкие. В наивности своей я не думал, что у них всё так серьёзно, но вчера ночью мы с Широй прервали их и забросали им льдом всю кровать.
Сегодня у нас четверых была вечеринка в баре, мы танцевали и устраивали стриптиз. Это было лучшее шоу на танцполе этого бара с тех пор, как я приехал сюда…

9 августа.
Всю ночь снимали у отеля «Дрейк». На рассвете пришлось сворачиваться, но два плана остались недоснятыми, а значит, я пробуду здесь дольше, чем думал. Сегодня вечером мы будем снимать диалоги в «Порше» во время погони. Всей душой надеюсь, что мы их закончим. Сегодня также был наш первый день с Рэем (Виллалобосом) за камерой.
Всё шло очень напряжённо, но нам с Томом, Джо (Пантолиано) и Ребеккой удалось быть выше этого. Я чувствовал, что сцена получается хорошо.

10 августа.
Сегодня мы снимали сцены в «Порше» - начало погони. Сперва отдельные планы Джоэла и Ланы; мы с Рэем в это время прятались на заднем сиденье, а Питер и Джордж (операторы) ехали рядом с машиной, надев мотоциклетные шлемы. Затем, когда уже занялся рассвет, переднее сиденье сняли и его место занял Джордж с камерой. Пол Брикман надел куртку Тома и сел на водительское сиденье, держал сценарий и читал реплики Тома и Ребекки. Так что во время моих крупных планов в этой сцене двое других актёров уже были в своём любовном гнёздышке.
Как это часто бывает, из-за дневного света и усиливающейся тряски в машине всё наверняка придётся переснимать. Напряжение на площадке чудовищное. Брикман и Виллалобос разговаривают сквозь сжатые зубы.

12 августа.
Мой первый выходной день после недели ночных съёмок. Я измотанный и сонный. Вообще ничего не могу делать. Спал до трёх, поел в своём номере и смотрел телевизор. И всё равно не мог заснуть до четырёх утра. Прошлой ночью мы продолжали снимать сцены погони, и еще сцену в банковском хранилище в Равинии. Остаётся последняя сцена с моим участием. К несчастью, она должна быть на улице (возле отеля «Дрейк»), а по расписанию в следующие 9 дней будут идти съёмки в павильоне. Они стараются немного нагнать график, поскольку съёмки в павильоне продвигаются быстрее, чем в городе. Но судя по тому, что я видел, новая команда операторов работает под крышей так же медленно, как и на улице. С Питером Совой установка камер могла занимать пять часов, но как только они были готовы – они были готовы. Теперь у них уходит пять часов на установку и еще час на поправки. Иногда, осмелюсь сказать, их медлительность выглядит почти нарочной. Может быть, меня просто паранойя одолевает. Вроде того ощущения, что Рэй Виллалобос нас ненавидит.

13 августа.
Провёл мой последний день на площадке (как потом оказалось, нет). Мы снимали Джоэлову часть нашего телефонного разговора о Джеки. Том хотел, чтобы я присутствовал и читал ему мои реплики – что не на шутку раздражало Джона Эвнета. («Актёр разговаривает по телефону! Ничего проще быть не может! Что если мы скажем Тому, что Кёртис умер и не может читать реплики…») Я надел наушники с микрофоном и ходил туда-сюда вслед за камерой. Это очень помогло Тому, которому сцена почему-то давалась непросто, и он был так любезен и так благодарен мне после этого, что я просто поверить не мог.

26 августа.
Сегодня снимали первые сцены секса. С площадки всех выпроводили, остались только Джордж (Кохут, оператор) и Пол. Я говорил с Ребеккой за обедом, и она сказала, что не чувствовала совершенно никакой неловкости. Но дело в том, что кто-то приставил лестницу с внешней стороны декораций, и забравшись на неё, можно было прекрасно видеть всё происходящее. Бронсон и Шира воспользовались этим и наблюдали за всем добрых часа два, пока Джерри Гранди не застукал их и не выгнал вон, к большому стыду Бронсона. Шира, храни её Господь, не смутилась нисколько.

27 августа.
Пол Брикман приглашает меня, Бронсона и Ширу зайти сегодня вечером к нему домой, чтобы выпить. Мы скоро разъезжаемся, так что вечер обещает быть интересным. Бронсон боится, что Том и Ребекка узнали про их с Широй наблюдательный пост на съёмочной площадке вчера, потому что Т и Р ведут себя с Бронсоном сегодня еще грубее, чем обычно.

И на этом мой дневник заканчивается. Ни описания моего последнего съёмочного дня, ни слова об отвальной вечеринке и о том, как я прощался с моими коллегами. Каким бы ни было для меня окончание съёмок, уже на следующий день я улетел в самолёте обратно в Нью-Йорк, а затем начался долгий, долгий период ожидания

Пол (Брикман) пользовался огромной поддержкой Дэвида Геффена во время подготовки и съёмок фильма. Он получил от Warner Bros. некоторые замечания о том, что в фильме должно быть больше секса. Они особенно настаивали, чтобы в сцене вечеринки было побольше секса. Это был продолжительный эпизод в фильме, где в кадре было полным-полно проституток и озабоченных старшеклассников – и при этом ни одной обнажённой женской груди. Брикман их игнорировал. Так же, как он проигнорировал сотрудника геффеновской компании, который требовал, чтобы Пол уволил Джо Пантолиано – чьё исполнение роли Гвидо, «сутенёра-убийцы», стало одной из самых ярких работ в фильме. Но в целом, когда съёмки подошли к концу, у всех было ощущение, что им удалось достичь того, чего они хотели. Впереди еще был монтаж и подбор музыки, но Пол был удовлетворён и очень доволен.

- Можете отозвать своих псов, - в шутку сказал Пол представителям студии после пробного показа, прошедшего с большим успехом.

Но они не собирались этого делать. Для Брикмана стала неприятным потрясением просьба студии – быстро превратившаяся в требование – переснять конец фильма, чтобы он был менее «депрессивным». Чтобы он был оптимистичнее. Более в духе «подросткового кино». Оригинальный финал (который позднее был выпущен в числе дополнительных материалов на Blu-ray) был мрачнее и больше соответствовал замыслу Брикмана: у алчности есть последствия. Люди могут пострадать.



«В Warner за всё время так ничего и не поняли про этот фильм», - сказал мне Брикман. – «Не думаю, что кто-нибудь смог бы понять, что я пытаюсь сделать. Я бы сам не понял, будь я на их месте. Как они могли догадаться, читая сценарий, что я задумал? Потом они увидели готовый фильм, но всё равно так ничего и не поняли. И рекламная кампания выглядела так, словно они имеют дело с «Порки»! Мы всё время сражались, то за одно, то за другое. Они нарисовали Тома в виде мультяшного персонажа, подмигивающего, в постели с девушками в бикини, и деньги сыпались на них сверху. Это был постер, который хотела выпустить студия. Я ругался с ними, швырял постеры через всю комнату. Не говоря уже о финале. Геффен грозил уволить меня, если я не пересниму финал. Они уже договаривались с каким-то режиссёром с телевидения, чтобы он это сделал. Я отказывался это делать, но в конечном итоге, чтобы спасти девяносто процентов фильма, мне пришлось пожертвовать десятью процентами. Что для меня было очень тяжело».

После нескольких месяцев яростных споров Пол снова собрал Тома и Ребекку и переснял финал. Он добавил завораживающий саундтрек “Tangerine Dream”¸ передал студии готовый фильм и не пересматривал его в течение следующих тридцати лет. Битва за финал не закончилась с выходом фильма. Warner и Геффен из чистой мстительности отменили показ фильма для актёров и съёмочной группы, и премьеры не было. По сей день Геффен отказывается выпустить режиссёрскую версию на DVD.

Пока бушевали послесъёмочные войны, мы с Бронсоном бродили по Нью-Йорку, безработные, но неунывающие, и по очереди убеждали друг друга, что мы нас ждёт прекрасное будущее. Письмо, которое я получил от него в то время, суммирует это настроение так, как может быть дано только настоящему ботану, а Бронни был ботаном до мозга костей:

«Знаешь, - писал он, - как Толкиен (в своей эпохальной хронологии Средиземья) называет временной период своей трилогии «великими годами»? Так вот, я думаю, что мы на пороге нашего великого года. Теперь я понимаю, как чувствуют себя невероятно набожные люди, готовясь к Царствию Небесному – потому что я могу оставаться в здравом уме только готовясь к выходу «Рискованного бизнеса», сохраняя себя в чистоте, и так далее… Впрочем, возможно, что фильм выйдет и исчезнет, и ничего особенного не случится, и моим Годо станет какое-нибудь другое событие. Я не настаиваю».

А потом вышел фильм «Супермен 3», и мы услышали, что перед ним крутят трейлер «Рискованного бизнеса», и… мы оба есть в трейлере! Мы были в восторге от возможности увидеть себя, пусть и мельком, на киноэкране, однако нам не хотелось покупать билеты на «Супермена 3», поскольку мы пробудем в зале только пока не покажут наш трейлер. Я предложил Бронсону позвонить управляющему кинотеатром, объяснить нашу ситуацию и попросить пропустить нас как-нибудь.

Этот волшебный человек договорился о пропусках для меня и Бронсона, и мы наконец увидели себя на большом экране.

Бронсон, который был воспитан правильно, написал управляющему благодарственное письмо, копия которого лежит передо мной. Я никак не могу не включить его в мою книгу.

1 июля 1983
Управляющему
Уважаемый сэр,
Простите, я не знаю вашего имени, я забыл спросить его, когда мы разговаривали пару дней назад. Спасибо вам большое за то, что оставили нам два пропуска, чтобы мы могли увидеть анонс фильма «Рискованный бизнес». Мой друг Кёртис подал мне идею позвонить вам. Это был наш первый фильм. Мы снимались в нём прошлым летом, и с тех пор ждём, когда нам подвернётся новая работа. Он тот, что со скрипучим голосом и длинными чёрными волосами, его можно видеть в начале трейлера, а я тот, что с длинным носом и огромным лбом, меня вы увидите в середине, я открываю двери для дам. В роли этих девушек были настоящие зайчики «Плейбоя». Всё время, пока шли съёмки, они расхаживали в нижнем белье, сидели за большим бархатным занавесом и принимали кокаин. Я так и не видел их в обычной одежде.
Спасибо вам еще раз, и если я могу сделать что-нибудь для вас, дайте мне знать.
Искренне ваш,
Бронсон Пинчот.

Когда фильм наконец-то вышел тем летом, мы с Бронсоном пошли на самый первый показ – дневной сеанс в 13:00, в кинотеатре на Таймс-Сквер, где люди выкрикивали что-нибудь в ответ героям на экране, а по проходу ходил человек с фонариком, не давая некоторым типам дрочить во время фильма.

Вскоре после выхода фильма Том и Ребекка приехали в Нью-Йорк и пригласили Бронсона и меня поужинать с ними в их номере в отеле «Шерри-Незерленд». Мне помнится, что это было странно формальное мероприятие: мы ели за столом с накрахмаленной белой скатертью и говорили о превратностях нашей профессии, и это определённо не завершилось никаким пьяным стриптизом в два часа ночи. «Шерри-Незерленд» был и вправду очень далеко от чикагского «Линкольнвуд Хайятт». Это был последний раз, когда я виделся и говорил с Томом. Когда я в следующий раз увидел Ребекку, мы сидели рядом на свадьбе Брюса Уиллиса и Деми Мур, и казалось, что после съёмок «Рискованного бизнеса» прошла целая вечность.

Фотография из твиттера Кёртиса Армстронга




Перевод: АК